Российская наука об архивах. История. Теория. Люди

Електронна библиотека по архивистика и документалистика

Раздел: «Книги»

Научен ръководител на Eлектронната библиотека: проф. д-р А. Нейкова

Автор: Татяна Хорхордина

Дизайн: Давид Нинов

София, 2015

Введение

В условиях становления цивилизации нового типа исследование проблем возникновения и развития науки превратилось на рубеже XX и XXI вв. в один из важнейших процессов человеческого самопознания. Многие зарубежные и отечественные исследователи: философы, историки, социологи, науковеды, историографы, книговеды, источниковеды — усматривают суть происходящих глобальных перемен в нарастающих темпах всеохватывающей информатизации человеческого сообщества, что радикально влияет на характер парадигмы научного знания.

Глубинную суть произошедших изменений испанский философ, социолог и культуролог Хосе Ортега-и-Гассет в одной из своих работ, написанных в середине 50–х годов прошлого века, выразил следующим образом: «...Теперь нас интересуют не сюжеты, а герои, не действия, а лица... Подобный перенос внимания совпадает с переворотом в физике и особенно в философии, который начался лет двадцать тому назад.

Со времен Канта вплоть до 1990 г. преобладало ярко выраженное стремление убрать из теории субстанции, заместив их функциями.

И в Греции, и в эпоху Средневековья считалось: operari sequitur esse, т. е. действия — следствие и производное от сути.

Идеал XIX века прямо противоположен: esse sequitur operari, т. е. суть — не более как совокупность действий или функций.

Быть может, теперь мы вновь возвращаемся от действий к лицам, от функций к субстанциям(1).

Действительно, гуманитарные науки в целом совершают поворот от регистрации функций к анализу и поиску сути, субстанции предметов и явлений. Казалось бы, это не может не коснуться и архивоведческой науки — не только ее содержания, но и толкования историками и архивоведами ряда исходных, базовых терминов, в частности таких, как «архивы», «архивоведение», «наука об архивах» и др. И тем не менее архивоведение как наука в целом остается в стороне от наметившегося процесса.

Скажем больше, попытки многих архивоведов отвергнуть поисковый, проблемный характер науки об архивах отражают несоответствие подобных взглядов современной парадигме научного мировоззрения, в соответствии с которой, как писал выдающийся современный науковед В. В. Налимов, «мы переходим сейчас в новую фазу культуры — культуру вопросов, в которой ответом на вопросы будут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы»(2).

Отечественное архивоведение вступило в XXI столетие отягощенное комплексом требующих своего решения задач теоретического характера. В то же время в процессе становления и развития оно накопило богатый опыт, углубленный анализ которого на уровне современного научного знания должен обогатить наше представление о некоторых фундаментальных, теоретических, базовых понятиях науки об архивах. К сожалению, сам принцип исследования истории и теории архивного дела в своей целостности, т. е. исследование истории архивоведческой мысли, пока не получил в отечественном архивоведении достаточного распространения, хотя и является, на наш взгляд, самым перспективным направлением развития науки об архивах на современном этапе.

Таким образом, без проведения исследований, основывающихся на современной парадигме научных знаний, нельзя анализировать то, что принято обозначать как «наука об архивах», «теория архивного дела», или «архивоведение» в широком смысле слова. За весь столетний период существования науки об архивах (с конца XIX в. и вплоть до защиты В. Н. Автократовым в 1980 г. докторской диссертации под названием «Теоретические проблемы советского архивоведения. 1960–1970–е годы») в России так и не появилось ни одного полноценного обобщающего труда по общетеоретическим проблемам архивоведения.

Как неоднократно подчеркивал на исходе прошлого столетия в своих выступлениях перед представительными сообществами историков и архивистов руководитель Федеральной архивной службы России В. П. Козлов, весьма актуальной является проблема «реальной неразработанности архивоведения как науки или научной дисциплины», предусматривающая необходимость преодоления своеобразного «комплекса неполноценности архивистов в оценках сферы своей деятельности», поскольку они, как «ботаники прошлого», только страстно коллекционируют и описывают внешний вид растений, так и не сумев постичь истинный смысл их существования и развития(3).

Нужно признать, что в настоящее время положение меняется к лучшему, правда, медленно, явно не успевая за темпами изменения общенаучной парадигмы.

Предполагаемое исследование ставит перед собой следующие задачи:

— выявить и обосновать периодизацию непрерывного процесса научно-теоретического осмысления истории архивного дела в России;

— дать оценку научному вкладу виднейших историков-архивистов и архивоведов в процессе становления и развития отечественной науки об архивах;

— определить закономерности развития архивоведческой мысли в контексте изменения роли и места архивов в общественной и государственной системе России.

Исходя из этого, главная цель работы — подключение читателя к совместным поискам связи между архивами и имманентно присущим человеку стремлением к самопознанию, выраженным в увековечении памяти о себе, о своем месте в пространственно-временном континууме.

Архивы на каждом новом витке общественного и государственного развития формировались людьми в соответствии с их собственными представлениями об архивно-учрежденческих функциях. Таким образом, в архивоведческой мысли нашла свое специфическое проявление исследовательско-гносеологическая, т. е. активно-познавательная, функция человеческого разума. В ней выразилась объективно-субъективная сторона жизнедеятельности архивов: архивные фонды как объективная субстанция, т. е. органически целостные образования, включались в субъективную сферу централизованного выявления, комплектования, систематизации, классификации и хранения документов, а также организации процессов их использования и управления ими. Активная роль при таком подходе отводится государству и его специализированным структурам. Исторические архивы, созданные с научными целями, были отделены от текущих архивов. Обслуживанию архивами исторической науки при этом придавалось приоритетное значение.

В данном исследовании становление и развитие науки об архивах анализируются как своеобразный творческий процесс, который представляет собой специфическое явление в контексте цивилизационного подхода к познанию истории человечества, а архивы соответственно — как своеобразное произведение культуры, неотъемлемая и существенная результирующая часть непрерывно протекающих глобальных цивилизационных процессов. Для такого анализа характерно объединение онтологического и феноменологического подходов. Его мы соотносим с началом формирования в настоящее время фундаментальной науки об архивах.

Создание архивов в предлагаемом контексте — один из способов сохранения и приумножения культурного наследия нации, его неповторимой самоценности и одновременно часть общечеловеческого движения от хаоса, варварства и господства разрушительных инстинктов к разумному порядку, духовности и осознанному стремлению к созиданию. В связи с этим отношение к судьбам архивов оценивается в качестве существенного критерия степени культурного (цивилизационного) развития нации, характера и уровня ее самосознания.

Мы принципиально и осознанно, в том числе исходя из понимания необходимости соблюдения этических основ профессии архивиста, выступаем за возрождение на современном этапе научного знания доксографического принципа построения исследований. Речь идет о возврате к античному принципу максимально точной передачи мнений предшественников до того, как приступать к изложению своего собственного понимания или толкования одного и того же предмета.

Доксография (взглядоописание) предполагает сочетание изложения теоретических постулатов (мнений) с кратким жизнеописанием, поскольку без постижения процесса научного творчества нельзя с достаточной глубиной оценить его результаты. Ведь жизнь ученого, как правило, и есть его творчество.

Современная научная парадигма возвращает нас к необходимости соблюдать такое единство, поскольку вне историко-культурного контекста («духовной экологии») невозможно объективно и всесторонне осмыслить отдельно взятое явление. Кроме того, немаловажным фактором, определяющим необходимость использования доксографического метода, явилось вполне объяснимое желание заполнить многочисленные лакуны и белые пятна в сегодняшних учебных пособиях по архивоведческим и историко-архивным дисциплинам в части, касающейся рассказа о личном вкладе в науку людей, смыслом жизни которых было сохранить и приумножить архивное наследие России.

От многих из них остались в историографии архивного дела только фамилия, имя, отчество да скобки с датами рождения и смерти. У некоторых нет даже этого, и нам приходилось восстанавливать их жизненный путь на основании архивных источников или косвенных данных.

Таким образом, главная научная цель исследования — выявление в результате историко-теоретического анализа основы современного архивоведения как специфической системы научных знаний о самоценном социально-культурном значении архивов, органически связанных с человеческой мыследеятельностью, о содержательном наполнении динамического процесса изменения роли и места архивоведения в комплексе гуманитарных наук, а также о взаимообусловленности истории архивоведческой мысли общим состоянием государственного и культурного строительства в отдельно взятой стране (на примере России) и в процессе самопознания (авторефлексии) человека в целом.

История архивоведческой мысли в России должна стать достоянием истории нашей страны и всего человечества. Для этого есть все объективные предпосылки. Не случайно в бытность свою генеральным секретарем Международного совета архивов Ш. Кечкемети еще летом 1996 г., незадолго до XIII Международного конгресса архивов в Пекине, оценивал Россию как «страну, где больше всего размышляют над фундаментальными вопросами архивистики», и отмечал «поразительное напряжение мысли по сравнению с другими странами».

Наше исследование мы рассматриваем как посильный вклад в решение этой комплексной задачи, стоящей перед отечественным сообществом архивоведов-исследователей в целом.

Глава 1: Историко-теоретический анализ ключевых архивоведческих понятий

Обоснование герменевтического подхода

Актуальность исследования сущности ключевых архивоведческих терминов на различных этапах существования общества и государства определяется тем, что соответствующие смысловые изменения объективно отражают уровень развития исторического сознания и самосознания нации на том или ином этапе. В более широком понимании изменения в трактовке и использовании категориального, понятийного и терминологического аппаратов науки в целях полного постижения сущностной природы мира имманентно присущи динамической, открытой системе научных знаний. Как писал А. Ф. Лосев, сам термин «сущность» имеет свою длинную историю, в настоящее время «под сущностью мы понимаем смысл, значение, ответ на вопрос: «Что это такое?». Если нам нужна, например, сущность дома, то она будет заключаться в том, что это есть сооружение, предназначенное для защиты человека от атмосферных явлений... Сущность эту можно назвать и смыслом, значением, идеей. Однако «смысл» мы условимся понимать как момент сущности. Это будет, как мы сейчас увидим, сущность в своем бытии. То же — более узкое — понимание будет относиться у нас к «значению»(1).

В данном семантическом контексте мы используем и заимствованное из хайдеггеровско-гадамеровской категориальной системы понятие герменевтика, которое в рамках нашей монографии сводится к онтологическому и гносеологическому (эпистемологическому) определениям сущности отраженного в термине предмета или явления. Мы исходим из того, что в целостной системе научных знаний именно герменевтический подход определяет специфику гуманитарных наук по сравнению с естественными.

Отделивший философскую герменевтику от филологической В. Дильтей формулировал задачу новой науки как «интерпретацию сохранившихся в тексте остатков человеческой жизни», но само понятие «философская герменевтика» впервые употребил в своих лекциях еще в 1919–1923 гг. М. Хайдеггер. Согласно дильтеевской трактовке его взглядов термины в сжатом виде есть результат объективизации жизни, и именно это делает возможным научное исследование человеческой жизни в ее развитии(2). В свою очередь, Ханс-Георг Гадамер развил собственную концепцию герменевтики не только как метода гуманитарных наук, но и как своеобразной онтологии.

Таким образом, в рамках нашего исследования герменевтическое прочтение ключевых понятий архивоведения не сводится к простой необходимости достигнуть одинакового понимания используемых в дальнейшем терминов.

Задача герменевтического истолкования того или иного понятия гораздо шире. В конечном счете она заключает в себе необходимость дать ответ на вопрос: «Что есть то, о чем шла речь». Приведем известный совет Платона: «Во всяком деле... надо для правильного его обсуждения начинать с одного и того же: требуется знать, что же именно подвергается обсуждению»(3). О том же писал, касаясь герменевтики слова, и А. Ф. Лосев: «Самое главное — это сущность вещи, ее самое само. Кто знает сущность, самое само вещей, тот знает все. Самое главное — это знать не просто внешнее и случайное, но знать основное и существенное, то, без чего не существуют вещи...»(4). Речь идет не об узколингвистическом подходе к анализу генезиса и употреблении определенного термина, а об определении динамики его сущностной (существенной) стороны, специфически проявившейся в конкретно-исторических условиях. В этом состоит концептуальная разница между нашим подходом и теми принципами, которые положены в основу разработки различных терминологических словарей и государственных стандартов(5). Для них важно не исследование процесса изменения смыслового наполнения определенного термина, а жесткая фиксация его нормативного значения, употребляемого в определенной профессиональной сфере.

Аналогичный подход мы можем констатировать и в современной отечественной архивоведческой литературе. Приведем отдельные примеры из немногочисленных работ, посвященных исследованию процесса возникновения и динамики изменения ключевых понятий архивоведения. Отметим сразу, что документоведение, источниковедение и археография в сфере собственной терминологии работают более активно. Так, в источниковедении активно используются специальные исследования С. С. Илизарова «О формировании термина «исторический источник» в русской научной литературе XVIII в.»(6) и М. Р. Кикнадзе «О связи терминологических разысканий с интерпретацией источников»(7), в археографии — работа С. В. Чиркова «О применении термина «археография» в начале XX в.»(8). Бурю страстей вызвала статья В. П. Козлова «Теоретические основы археографии с позиций современности»(9), в которой предприняты попытки преодолеть несоответствие традиционной археографической терминологии новым реалиям и разработать современную концепцию археографии с соответствующей ей новой терминологией. В дискуссии уже приняли участие В. А. Черных («Еще раз об объекте и предмете археографии»), С. Воробьева («Теоретическое осмысление принципов отбора важно, но терминология требует обсуждения»), Б. Г. Литвак («Несколько слов о статье В. П. Козлова и откликах на нее»), Е. В. Старостин («Терминологическая интервенция»), И. В. Поздеева («Новая концепция эдиционного архивоведения»), Г. И. Королев («В очередной раз об археографии»), С. М. Каштанов («О предмете и объекте археографии (Некоторые замечания по поводу статьи В. П. Козлова)») и Ю. В. Нестерович («К вопросу о предмете археографии и типологии документальных публикаций«). Затронутые вопросы, в том числе и терминологического характера, продолжают волновать специалистов, пробуждая их творческую мысль. Участники дискуссии признают актуальность обсуждения терминологии как одной из важных основ системного знания, поскольку «на рубеже третьего тысячелетия остро необходимо... осмысление места и роли, задач и методов многих научных и научно-практических дисциплин, прошедших в XX веке сложный и порой противоречивый путь»(10).

В современном архивоведении (не считая работы В. Н. Автократова «Теоретические проблемы отечественного архивоведения», в которой автор в основном обосновывает собственный терминологический аппарат исследования) этому вопросу посвящены лишь несколько страниц в изданных малым тиражом в 80–х годах работах Б. С. Илизарова «Роль документальных памятников в общественном развитии» и «О формировании терминов «архив», «архивный документ» в их современной интерпретации»(11), а также часть монографии и несколько статей основателя специальной учебной дисциплины «Архивоведческое терминоведение» Э. И. Ханпиры(12). Кроме перечисленных работ, трудно привести названия других аналогичных историко-теоретических исследований, а тем более дискуссий, приближающих нас по своему характеру к познанию сущности (в понимании этого слова Лосевым) архивоведческих понятий в зависимости от изменения среды их бытования.

Наиболее активный в прошлом разработчик терминологического аппарата архивоведения Б. С. Илизаров, касаясь опубликованного в конце 90–х годов проекта поправок к Закону об архивах 1993 г., писал: «Как и в действующем законе, в новом проекте, статье 1, даны основные архивоведческие понятия, которыми пользуются авторы. Я помню, сколько было сломано копий в далеких 70–80–х годах, когда широко дискутировались такие понятия, как «архив», «государственный архив», «документ», «архивный документ», «архивный фонд страны» и целый ряд других. Эта проблема постоянно обсуждалась и тогда, когда я возглавил самую первую группу по разработке инициативного авторского проекта Закона об архивах и архивном фонде СССР, работавшую в 1989–1991 гг. Та же самая терминологическая проблема решалась и во время разработки действующего ныне закона. Тогда же и были приняты те трактовки терминов и понятий, которые, на мой взгляд, отражают не только современный уровень теоретической и философской мысли. Разработчики нового закона на это все наплевали и вернулись к допотопным трактовкам 50–60–х годов»(13).

Как видим, проблема архивоведческой терминологии по-прежнему остается актуальной. К сожалению, в настоящее время Б. С. Илизаров, Э. И. Ханпира и некоторые другие архивоведы отошли от активной работы в историко-теоретическом архивоведении и сфере архивной терминологии. Видимо, это помешало автору приведенной выше оценки дать развернутую научную аргументацию своей точки зрения. На наш взгляд, в данном случае бесплоден спор на лингвистическом уровне. Необходим именно герменевтический анализ понятийного аппарата современного архивоведения, который бы выявил объективную обусловленность изменения трактовки того или иного ключевого понятия конкретно-историческими условиями их бытования. Субъективная составляющая оценки той или иной формулировки или дефиниции не должна затмевать смысл естественно-исторического процесса, который объективно проявляется в категориальном и понятийном аппарате науки. С нашей точки зрения, открытые научные дискуссии по указанной проблематике должны составлять одну из важных сторон предмета современного теоретического архивоведения сегодня. К сожалению, по нашим наблюдениям, соответствующие направления исследований если и не прекратили своего существования, то, во всяком случае, не охватывают широкой массы всех заинтересованных лиц: от науковедов и исследователей научного творчества в его разных проявлениях до историков-исследователей и архивистов. А главное — из терминологических споров полностью устранен исторический фон. Например, информационная заметка члена терминологической группы Международного совета архивов И. А. Курниковой под названием «Готовится новый терминологический словарь» открывается фразой: «Работа над новой, третьей по счету, редакцией словаря архивной терминологии МСА близится к завершению»(14). Она цитирует слова руководителя группы Бьерна Линда, смысл которых сводится к тому, что «поиски философского камня архивной терминологии имеют длинную и временами многострадальную историю». Решительным противником издания общей терминологии выступил еще в 1958 г. президент Британского общества архивистов сэр Хилари Дженкинсон. Он, как пишет Курникова, в доказательство привел «несколько забавных примеров абсурдности перевода основных архивных терминов (выделено нами. — Т. X.) с одного языка на другой».

С нашей точки зрения, вопрос о правоте X. Дженкинсона остается открытым, если только речь не идет о чисто лингвистической задаче перевода термина как лексической единицы с одного языка на другой, причем в данном случае задача под силу филологам.

Упрощенное отношение к проблематике становления и развития архивной терминологии приводит к отрицательным последствиям как в истории и теории, так и в практике архивного дела. В трудах по архивоведению начиная с конца 20–х годов прошлого века практически отсутствуют работы по исследованию понятийного аппарата в архивистике. Исчезает даже принятый в фундаментальных трудах раздел с разъяснением применяемой автором терминологии. Последним примером такого рода, пожалуй, может служить изданное в Ленинграде в 1935 г. практическое руководство Г. А. Князева «Теория и техника архивного дела»(15). Автор, в свое время определивший поисковый характер деятельности так называемого кружка им А. С. Лаппо-Данилевского и выступавший в начале 20–х годов как один из активнейших участников ленинградской комиссии по выработке определения фонда, вынужден был ограничиться в данном издании констатацией того, что «архивная терминология... только в советский период в нашей стране подверглась разработке и уточнению», хотя и оговаривается, что «некоторые термины имеют условное значение»(16).

О невнимании к научно-терминологической стороне архивной теории и практики свидетельствует история публикации основополагающего документа отечественной истории архивного дела советского периода, которую приводит в одном из своих исследований Е. В. Старостин: «Полный текст ленинского декрета о реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР от 1. 06. 1918 г., — пишет он, — впервые приведен в книге итальянского архивиста Серафино Пистолезе «Европейские архивы с XI века до наших дней» (Рим, 1934). Им же даны пояснения некоторых терминов, употребляемых в декрете» (выделено нами — Т. X.)(17). Отметим, что споры о некоторых применяемых декрете основных терминах велись в конце 80–х годов прошлого века и не завершены в отечественном архивоведении до сегодняшнего дня, поскольку носят отнюдь не узколингвистический, а более широкий, философско-герменевтический характер.

Недооценка значения исследований понятийного аппарата в архивистике не только отрицательно сказывается на уровне научно-теоретических разработок, но и наносит вполне ощутимый вред современному архивному делу в целом. Приведем в доказательство один, но типичный для сегодняшнего дня пример. Начальник отдела Госархива Волгоградской области, преподаватель Волгоградского государственного университета канд. ист. наук Е. В. Булюлина уже несколько лет ведет инициативное научное исследование, о характере которого она рассказывает так: «Приступая к занятиям по архивоведению, я прошу студентов письменно ответить на вопрос, что такое архив. По завершении курса им предлагается также ответить на вопрос, в чем, по их мнению, состоит значение архивов и архивных документов. Студенты-документоведы на вопрос «что такое архив?» чаще всего отвечают следующим образом: «место (учреждение), где хранятся документы, сданные организацией на определенный срок, по истечении которого они уничтожаются». Однако очень много таких ответов: «архив — место для хранения старых документов» либо «документов, в которых нет практической надобности», «ненужных документов».

Автор, ссылаясь на собственный опыт, делает неутешительный вывод: «Думаю, не ошибусь, если скажу, что любой работник архива, особенно связанный с учреждениями — источниками комплектования, не раз слышал подобную фразу от руководителей организаций и чиновников разного уровня. Что же получается? Прошло четверть века, а в представлении многих вчерашних школьников об архивах ничего не изменилось»(18).

Автор, ссылаясь на то, что XIV Международный конгресс архивов, состоявшийся в Севилье (Испания) летом 2000 г., рекомендовал «поддерживать университеты в деле открытия начального курса архивоведения для студентов, изучающих право, менеджмент, социологию, обществоведение и историю», придает этой рекомендации еще более широкое значение: «По нашему мнению, — пишет она, — подобные курсы архивоведения должны быть обязательны для всех гуманитарных вузов. В процессе обучения студенты должны не только получить представление об архивах как о феномене общечеловеческой культуры, части социальной памяти общества, но и выработать навыки ведения самостоятельной исследовательской работы в архивах»(19). Как явствует из статьи, в ходе дискуссии о точной дефиниции отдельно взятого архивоведческого термина вырастает понимание истинной сущности архивов, которая заключается в том, что они являются «хранилищами источников объективной истины о человеческой истории», «духовным, социальным и культурным опытом человечества, накопленным многими поколениями».

Один из студентов, уже прослушавших курс обучения, написал: «Ключевое слово, которое может охарактеризовать понятие «человечество», — это память. Архивы — это и есть память. Память и преемственность обеспечивают бессмертие всего человечества в целом и каждого из нас». Мысли волгоградской архивистки и архивоведа были адресованы не только читателям «Вестника архивиста». Они были озвучены ею на научно-практической конференции «Изменяющаяся Россия и российские архивы на рубеже веков»(20), организаторами которой выступили совместно Федеральная архивная служба России и Российское общество историков-архивистов. Вряд ли хоть кто-нибудь из участников форума остался равнодушным, слушая эти слова.

Такое внимание было вызвано, с нашей точки зрения, объективным отражением в статье и выступлении Булюлиной различных уровней понимания сущности архивов, связанных с особенностями современной общественной ситуации, в которой, как констатирует автор названной статьи, трансформация образа архивов, сложившегося в общественном сознании, происходит крайне медленно(21). Но было бы слишком просто добиться замены одного определения архивов другим и предложить студентам заучить новое, более современное.

О сложности многозначного термина «архивы» и остроте проблематики, обусловленной необходимостью концептуального осмысления новейшего законодательного определения Архивного фонда Российской Федерации, убедительно говорил на международной научной конференции «Архивный фонд РФ: феномен, мифы и реальность» современный архивовед, заместитель председателя правления Центрального совета Российского общества историков-архивистов В. А. Тюнеев. Смысл его доклада передает само название: «АФ России: реальность и абстракция»(22).

Это название, на наш взгляд, отражает сложную природу сущности архивов, дуалистическое единство, сочетание, а не противопоставление абстрактного и реального, одинаково присущих им по самой природе, но проявляющихся по-разному, в зависимости от определенных условий меняющейся среды социального бытования архивов.

Ситуация, которая мешает достижению обоснованного консенсуса в истолковании одного из ключевых понятий для современной гуманитарной системы научных знаний, является на самом деле мнимой, поскольку сложилась именно в результате адекватной герменевтики таких ключевых в контексте нашего исследования понятий, как «архив», «архивоведение», «наука об архивах», а также отсутствия конкретного историко-теоретического анализа динамического процесса изменения их смыслового наполнения.

Попытаемся заполнить эту лакуну.

Герменевтика понятия «архив»

Считается общепринятым фактом, что впервые термин «архив» был введен в широкое употребление Петром I. При этом традиционно делается ссылка на главу XVIV «О архивах» утвержденного им 28. 02. 1720 г. «Генерального регламента, или Устава, по которому государственные коллегии, також и все оных принадлежащий к ним канцелярий и контор служители... поступать имеют». Однако четкое определение понятия «архив» в главе отсутствует.

Как будет показано в главе «От эмпирического архивоведения до возникновения науки об архивах», в эпоху Петра I в России появились не первые архивы как таковые, а учреждения, специально предназначенные для хранения определенных «книг, документов, дел, учиненных регистратур», с изъятием из перечня тех, которые и после трехлетнего срока должны быть оставлены при конторах и канцеляриях, если будут сочтены необходимыми «для справочных нужд». Если и можно говорить здесь о начале архивного дела, то оно ограничивается только узаконением специфической роли архивов в ведомственном делопроизводстве.

В этом смысле политика Петра I в сфере архивного дела вполне укладывается в рамки попыток тотальной регламентации жизни в России XVIII в., в соответствии с которой, как отмечал академик М. М. Богословский, каждый подданный «обязан был нести установленную указами службу государству», должен был «жить не иначе, как в жилище, построенном по указанному чертежу, носить указанное платье и обувь, предаваться указным увеселениям, указным порядком и в указных местах лечиться, в указных гробах хорониться и указным образом лежать на кладбищах...»(23). Отметим сразу, что идея тотальной регламентации жизни как человека, так и адекватно отражающих систему его самосознания архивов была изначально утопичной. Нереализованной оказалась даже вполне рациональная и ценная по своей направленности идея Петра I о централизации управления разрозненными архивами за счет сведения их в два суперархива.

Иначе говоря, архивы остались своеобразным складом бумаг «до востребования», причем ведомства не выпустили из своих рук производимые ими же документы, предпочитая скорее уничтожить их, чем тратить силы и средства на упорядочение бесполезных в практическом отношении бумаг. Именно в таком узковедомственном смысле теперь рассматривается то, что при приказной системе делопроизводства было частью государственной казны («хранил царских») наравне с другими ценностями государя и государства, а в монастырях и в частных коллекциях хранилось как древняя общенациональная или местная святыня археологического характера.

Подобное раздвоение смысла понятия «архивы» в бюрократическом (европейском) и бытовом пластах русской культуры — характерный признак архивного дела России в XVIII в., что является предметом специального рассмотрения в разделе, посвященном истокам и последствиям Генерального регламента Петра I.

С другой стороны, можно отметить примечательный факт: из поля зрения архивоведов выпала действительно первая научная дефиниция, которую дал архиву Василий Никитич Татищев в известном труде «Лексикон российской исторической, географической, политической и гражданской». Знаменательно, что ученый приступил к работе над ним в начале 30–х годов XVIII в., одновременно с началом написания своего основного исторического труда — многотомной «Истории Российской»(24).

Свое обращение к лексикографии Татищев объяснил тем, что при работе с иностранными словарями при подготовке «Истории Российской» он столкнулся с большими трудностями: «...хотя оные великим прилежанием и достаточною наукой збираны, но что русских предел касается, то не токмо десятой части в них нет, но паче сколько есть, едва один артикул найдется ль, чтобы правильное и достаточное описание было»(25).

Итак, в «Лексиконе...» Татищева содержится «правильное и достаточное описание» понятия «архив»:

«Архив, греческое, значит место такое, где государственные письма нужные яко тайные, тако и явные хранятся. Определенный же к надзиранию оных архиварий именуется»(26).

С нашей точки зрения, это первое научное (историко-юридическое) определение сущности архивов как места хранения «государственных писем», которое поднимает роль и значение архивов до общегосударственного уровня. Во всяком случае, оно намного превосходит принятое в современном архивоведении толкование слова «архив» как производного от «Archeion» (греч. — «дворец правителя», «присутственное место» и т. д.). Правильнее было бы рассматривать отныне его этимологию в контексте отечественной истории от полисемантического «Arche», отнюдь не ставя между двумя противоположными, как небо и земля, понятиями знак равенства, как это делает, например, Е. В. Старостин в работе «Архивы России: методологические аспекты архивоведческого знания»(27).

Более убедительной, по нашему мнению, является версия Б. С. Илизарова. Он, ссылаясь на Древнегреческо-русский словарь под ред. С. И. Соболевского (М., 1958. Т. 1. С. 243) и Этимологический словарь русского языка М. Фасмера (М., 1964. Т. 1. С. 90), еще в 1987 г. пришел к следующему умозаключению: «Можно предположить, что русское слово «архив» через ряд ступеней происходит от древнегреческого «архэ» — начало, также основание, причина, первооснова, конец, предел, от которого ведут происхождение два однокоренных слова «архайос» и «архэйон». В свою очередь, от этих слов как в греческом, так и в латыни, а через них и в современных языках, стали образовываться два класса терминов. Слово «архэйос» употребляется в значении «древний»... Оно вошло в такие слова, как археография, археология, археоптерикс и др. Слово «архэйн» соответствовало значению — быть первым, начинать, главенствовать, иметь высшую степень чего-либо. От него же ведет происхождение и древнегреческое слово «архэйон» — правительственная палата, присутственное место, городская ратуша, т. е. учреждение, осуществляющее власть, но не архив (выделено нами. — Т. X.). И уже от этого слова произошло латинское «архивум» — хранение документов в учреждении(28).

Вполне логично предположить, что во времена Петра I составители главы «О архивах» в Генеральном регламенте опирались именно на однозначную латынь, а точнее — на производные от нее термины, заимствованные у стран с протестантской культурой (скорее всего, из шведского или немецкого языков), а не на чуждую им по мировоззрению греческую полисемантику. Если рассматривать понятие «архив» в таком расширительном смысле, то нельзя отрицать того, что архивы (если не по форме, то по содержанию) возникли и существовали задолго до Петра. Он просто попытался построить на бюрократической основе умозрительно-рациональную систему архивов при коллегиях. Думать иначе означало бы, на наш взгляд, фетишизацию термина и подмену существа явления его внешней формой.

Отсюда важное значение дефиниции В. Н. Татищева, которой подчеркивается более широкое, общегосударственное, а не узковедомственное понимание сущности понятия «архив».

Во всех серьезных историко-архивоведческих исследованиях (от Н. Н. Оглоблина и И. Л. Маяковского до наших современников) не случайно имеются разделы, посвященные архивам допетровской Руси. Так, в известных трудах Н. В. Бржостовской, В. Н. Самошенко, Е. В. Старостина и Б. С. Илизарова, не говоря уже об учебных пособиях и программах, анализ архивов, как правило, начинается с главы «Архивы в рабовладельческих государствах древнего мира», «Архивы в древних государствах Передней Азии» и т. п.(29) Кроме того, И. Л. Маяковский принципиально настаивал в конце 40–х годов на включении в курс истории архивного дела России главы, посвященной «архивам Урарту». Очевидно, столь неоднозначное отношение к датировке генезиса архивов связано с полисемантичностью самого термина.

Именно со времен Генерального регламента Петра I берет начало устойчивая, дошедшая до наших дней тенденция сводить многозначный (по-гречески) термин «архивы» к однозначному (по-немецки) его определению как места хранения «ненужных» документов. Филология и лингвистика здесь смыкаются теснейшим образом с культурологией и историей государственности. Косвенным подтверждением обоснованности такого предположения может служить выдержка из работы историка немецких архивов В. Лоэве, который, подчеркивая специфический для Германии характер организации системы госархивов, писал: «Во все эпохи германской истории вплоть до XIX в. архив считался составной частью канцелярии или регистратуры. Его единственной задачей было служить местом, где собирались документы, хранение которых являлось необходимым для защиты и выяснения прав и притязаний государства или княжеского рода»(30).

Изучение ряда русских энциклопедий дореволюционного периода показывает, что понятие «архивы» везде однозначно трактуется как учреждение, предназначенное для хранения государственных (в трактовке Татищева) документов(31).

В популярной в дореволюционное время энциклопедии — Энциклопедическом словаре под ред. проф. И. Е. Андреевского(32) статья «Архивы» была написана самим главным редактором энциклопедии Иваном Ефимовичем Андреевским, который опирался на научное наследие Н. В. Калачова. Она была помещена в т. 2, полутоме 3, вышедшем в 1890 г., на с. 255–256. Ей предшествовали статьи, отражавшие настоящий прорыв в архивоведении в целом и, в частности, в архивной терминологии: «Архивариус или архивист» (с. 252), «Архивное право» (с. 252–253), «Архивоведение, или наука об архивах» (с. 253–254). И. Е. Андреевский впервые как бы «расшифровывает» заключенный в русском бинарном деривате от латинско-греческого оригинала потайной двуединый смысл слова «архивы». Давая свой вариант перевода латинского archivum как «письмохранилище» и совмещая оба греческих понятия («archeios» — старый и «arche = principium»), он дает затем производному от них синтетическому русскому понятию «архивы» два толкования: широкое («в обширном смысле») и узкопрофессиональное («в тесном смысле»). Тем самым, как думается, он заложил основу понимания дуалистической природы архивов, которые одновременно актуализируются и как результат «стремления сохранить следы своих мыслей и деяний... для будущих потомков», и как «установление, создавшееся или устраивающееся с целью хранения письменных документов». Подробнее вклад Андреевского в становление классической науки об архивах мы проанализируем в соответствующем разделе гл. 2 нашего исследования.

Сегодня нам важно отметить, что принципиально новая в историко-теоретическом плане архивоведческая идея И. Е. Андреевского о неразрывности, говоря современным языком, служебно-функциональной и научно-культурной сторон в определении архивов осталась незамеченной составителями последующих словарных статей.

Дефиниции архивов даются в них как состоящие из двух и более неравных в функциональном отношении частей. На первом месте идет всегда «учрежденческое» определение, практически не меняющееся со времен Петра Великого, на втором — упоминается некая «совокупность документов, образовавшихся в результате деятельности учреждений, обществ и отдельных лиц». В большей или меньшей степени это характерно также для всех научно-справочных изданий советского периода, где находили возможным помещать статьи по архивоведческой тематике. Так, Большая Советская Энциклопедия (БСЭ) (гл. ред. О. Ю. Шмидт. 1–е изд., т. 1–65. 1926–1947; 2–е изд., под ред. С. И. Вавилова и Б. А. Введенского, т. 1–51. 1950–1958) поместила статьи об архивах, авторство которых принадлежало крупнейшим специалистам и историкам-архивоведам того времени. Например, статья «Архив» в БСЭ первого издания принадлежит И. Л. Маяковскому(33), во втором издании — В. Д. Стырову, Г. А. Князеву, И. Л. Маяковскому и В. В. Максакову(34). В Советской исторической энциклопедии (Т. 1. 1961) помещена статья «Архивы» за подписью Г. А. Белова и В. В. Максакова.

Для настоящего времени характерно постепенно нарастающее усложнение трактовки понятия «архивы» за счет механического подсоединения к дефиниции все более новых определений. Типичным примером может служить выдержка из Словаря иностранных слов(35): «Архив [лат. Archivum]: 1) Учреждение, где хранятся старые документы, письма, памятники и другие документальные материалы; 2) Отдел учреждения, предприятия, где хранятся старые документы, оконченные производством дела и т. п.; 3) Совокупность рукописей, писем, снимков и т. д., относящихся к деятельности какого-либо учреждения или лица». То есть восторжествовало именно латинское понимание сущности термина «архив», а более широкое греческое — отбрасывается.

Современные профессиональные архивоведы склонны, не объясняя явные расхождения со словарными дефинициями XIX в., давать определение архива, просто ссылаясь на ГОСТ 16487–70. Делопроизводство и архивное дело. Термины и определения (с. 2). «Архив — это учреждение или его структурная часть, осуществляющая прием, хранение документов и организующая их использование в политических, научных, народно-хозяйственных, социально-культурных и иных целях». Такое определение приводит без комментариев, например, З. В. Крайская в работе «Организация архивного дела в СССР»(36). Легче всего было бы ограничиться простой констатацией этого факта, что и делают практически все современные авторы словарей и учебных пособий.

Игнорирование проблемы, однако, не снимает вопроса о ее существовании. Так, Э. И. Ханпира в учебном пособии по спецкурсу «Архивоведческое терминоведение» термину «архив» посвящает отдельный (43–й) параграф. Он начинает с того, что констатирует наличие у данного термина одновременно нескольких значений: «Архив — это и учреждение (или структурное подразделение учреждения) для хранения документов и организации пользования ими, это и совокупность документов, хранящихся в каком-либо учреждении, в какой-либо организации или у какого-либо лица, это и специальные книги, непериодические издания, в которых публикуются исторические документы... это, наконец, само архивохранилище»(37).

В итоге подробного анализа преимуществ и недостатков каждого из приведенных определений автор приходит к выводу, что в архивной терминологии целесообразно употреблять термин «архив» только в одном его значении, а именно лишь в смысле учреждения (или структурного подразделения), специально занятого хранением документов и организацией пользования ими. Тем, кто в данном случае задается вопросом, как однозначно назвать «архивы, хранящиеся вне учреждений», Ханпира рекомендует прибегнуть к термину «личный документальный фонд»(38).

Итак, делает он заключительный вывод (ссыпаясь при этом на Краткий словарь современной архивной терминологии социалистических стран (изд. 1982 г.) и на ГОСТ 1647–83) — расширительное понимание и использование термина «архив» ненормативно, и такое употребление влечет за собой понижение статуса термина «архив» до простого «терминоэлемента»(39). Как видим, уже 20 лет назад ситуация была предельно ясна. Тем не менее в энциклопедических и толковых словарях и других научных изданиях по-прежнему фигурирует определение слова «архив» в его нескольких значениях. Из этого следует, что чисто филологический подход, не основанный на исследовании изменения смыслового наполнения термина в зависимости от среды его бытования, не дает нужного результата. Он как бы внеисторичен и потому невыполним. Тем более, как следует из работ исследователей «устных» и «электронных» архивов, современное понимание этого термина допускает возможность их существования как «нефизической, неощутимой совокупности знания, еще не оформленного документально... То есть, архивом может быть и память (индивидуальная и коллективная), и традиция (вербальная и невербальная), и наследие, короче, весь комплекс связей настоящего с прошлым»(40).

Как же на основании столь различного и во многом даже противоположного подхода к пониманию существа ключевого для науки об архивах понятия делать выводы о генезисе архивов? Самый простой выход — игнорировать противоречия. Однако это неизбежно приводит к произволу в определении стадий развития архивов и архивного дела.

В опубликованных в последнее время работах Е. В. Старостина приведена хронологическая таблица, в соответствии с которой, «несмотря на разные формы развития письменности, в культурной истории человечества можно выделить четыре крупные эпохи: 1. Эпоха устных архивов (... до рубежа 4–3 тыс. до н. э.). 2. Эпоха глиняных архивов (рубеж 4–3 тыс. до начала н. э.). 3. Эпоха архивов на бумажных носителях (начало н. э. — XX в.). 4. Эпоха компьютерных архивов (XXI в. ...)»(41). При таком делении пропадают очень важные нюансы, связанные, в частности, с особенностями развития цивилизационных процессов на Земле. Так, навсегда ушедшие 5–6 тысяч лет тому назад «устные архивы» продолжают существовать, и даже не в метафорическом смысле, а реально, в связи с чем представитель Нигерийского национального архива Ю. О. А. Ессе обратился недавно к представителям мирового архивного сообщества внести коррективы в европеоцентристское определение архива и предложил свою концепцию, в соответствии с которой «устные архивы» имеют те же цели, задачи и функции, что и письменные, и они даже признаны «некоторыми правительствами и учеными как очень важная часть культурного наследия нации наравне с письменными архивами». Это говорилось в 1996 г. на Международном конгрессе архивистов в Пекине(42). Таким образом, эпоха «устных архивов» продолжает существовать и в наши дни.

Аналогичные возражения вызывает и предложение выделить в периодизации отдельную эпоху «глиняных архивов». Дело в том, что традиции составления исторических документов на различного типа носителях: бамбук, шелк, золотые пластины, каменные стелы, береста (не только на Руси, но и, например, в Индии) и даже на различных типах кож (включая человеческую, что относится к странам древней Америки) — имеют свою многовековую историю. Она исследуется книговедами самых разных стран(43). В свою очередь, архивоведы-египтологи относят к архивам «многочисленные надписи, барельефы и рисунки, расположенные на стенах пирамид, храмов, гробниц, на саркофагах, гробах, обелисках, победных камнях и пограничных плитах, на статуях, скалах, скарабеях, сосудах и т. п., в которых даются подробные жизнеописания правителей более чем 30 династий царей, знатных лиц, сведения об их походах, завоеваниях, победах, экспедициях, о пожертвованиях храмам, строительстве, декретах, указах, договорах и других официальных и частных документах»(44). При этом архивные собрания, как отмечается здесь же, хранились не только в храмах и дворцах правителей, но и в многочисленных общественных архивах, в том числе в собраниях, принадлежавших скрибам (писцам) и частным лицам. В этой связи, по-видимому, можно констатировать бесперспективность научной периодизации архивов по типу носителей письменной информации. Не говоря уже о господствующей в «не-европейских» культурах концепции параллельного существования устных и письменных традиций аккумулирования и трансляции знаний, даже по отношению к России такой подход показывает свою ограниченность.

Отметим выявленный современными историками и культурологами феномен существования в XX (!) в. берестяных книг, повторяющих структуру древнего летописания. Так, историки В. Долматов и А. Смирнов опубликовали в 1994 г. результаты исследования обнаруженного в глухой сибирской деревне Колпашево целого фонда рукописных книг, созданных на бересте, в том числе своеобразного «дневника» на старославянском языке и «записных книжек», отражающих кругозор их авторов с 1923 по 1929 г. и в более поздние годы: «11 декабря 1923 года. Мороз и холодно и маленечко снежок махонькой... 3 мая 1925 года. Шибко тепло. Озеро без малого все объехали. Косачи токуют. По озеру утки плавают и мы ездим» и т. д.(45)

Из поля зрения современных архивоведов полностью выпал интересный с точки зрения различной герменевтики сущности архивов их сохранившийся до наших дней древнееврейский вариант, который также может существенно повлиять на подход к периодизации истории архивов. Так, под названием «гениза» (евр. — архив) исторически сложился тип специальных хранилищ в синагоге, куда передавались вышедшие из употребления по различным причинам (ветхость, наличие повреждений и т. п.) свитки Торы, религиозные книги и отрывки из них, документы общины и принадлежащие ей предметы богослужения, а также комплексы тайных, запрещенных или оскверненных книг или предметов. Обычно гениза устраивалась в полу ниши или апсиды перед ковчегом со свитками Торы. Когда хранилище наполнялось, содержимое вынимали и с соответствующим ритуалом хоронили на кладбище(46).

Для доказательства связанной с неоднозначностью термина «архивы» неопределенности научной периодизации их истории напомним, что современный философ Мишель Фуко активно использует термин «ментальный архив», а его классический труд, изданный в 1969 г., называется «Археология знания».

Предложенная Е. В. Старостиным хронологическая схема вызывает определенное смущение и тем, что здесь же, под одной обложкой, без всяких оговорок помещена работа того же автора под названием «Методология архивов: периодизация», в которой он дает несколько иную схему, построенную «на основе двух генетически присущих архивам основных функций — хранения и использования документов». Первый этап теперь охватывает временные рамки с момента зарождения архивов до XVI–начала XVII в., второй — с XVI–XVII вв. по рубеж XIXXX вв., третий — с рубежа XIX–XX вв. по настоящее время. По отношению к России, не выпадавшей в целом из общего социокультурного процесса, рамки первого этапа были, по мнению автора, несколько сдвинуты, и его начало датируется X–XVI, XVII вв.(47) С такой хронологической схемой периодизации процесса развития в Европе и в России можно было бы согласиться, но, очень трудно сделать выбор в пользу одного из предложенных автором двух вариантов.

Иначе говоря, разное толкование понятия «архив» даже в пределах научного творчества одного автора может привести к явно не совпадающим результатам.

Одним из немногих исключений в этом смысле является статья С. О. Шмидта «Исторические корни профессии историка-архивиста: отечественный опыт», датированная 1996 г.: «Словом архив обозначают и документальные материалы, отложившиеся в результате деятельности учреждения или отдельных лиц. Но самое употребительное значение (выделено нами. — Т. X.) слова архив... хранилище документальных материалов, т. е. учреждение (или его структурная часть), функциями которого являются прием, учет, хранение таких документов, составление к ним справочного аппарата и организация их использования... «Архивы» в первом значении становятся нам доступны, как правило, только тогда, когда оказываются в архивохранилище и воспринимаются нами уже как «архивный фонд»» (или в просторечии — просто фонд).

Трактуя понятие «архивы» в первом, т. е. не в самом употребительном, значении слова, С. О. Шмидт напоминает, что академик Д. С. Лихачев еще в книге 1947 г. справедливо характеризовал летописи как архивы, поскольку они представляют собой «сочинения исторические (даже историко-литературные)... и эстетические, и в то же время справочные и подтвердительные...»(48). То есть с самого момента возникновения они совмещают разные функции: для практических нужд и как памятник истории и культуры (пример: «Повесть временных лет» и другие летописи).

На наш взгляд, точка зрения С. О. Шмидта не только убедительно соотносит время возникновения архивов на Руси с периодом возникновения основ ее государственности и национально-культурной самобытности, но и намечает объективный подход к пониманию двойственной природы и сущности архивов. В самом деле, если рассматривать их только как систему специализированных вспомогательных учреждений при централизованных органах государственной власти, то такого рода архивы возникли при Петре I. Этимологический анализ данного термина в этом случае сводится к латинскому корню «archivum» и древнегреческому «archeion», которые в лексикографических трудах, специально посвященных русскому языку петровского времени, трактуются однозначно (это относится и к другим терминам из понятийного аппарата архивного дела той эпохи): «Архив [от греч. archeion] — присутственное место. Архивы — канцелярские письма... Документ — доказательство. Камер-архив — место, где помещается архив. Канцелярия — приказ»(49).

Отметим, что, судя по «Лексикону...» В. Н. Татищева и словарю Н. А. Смирнова, в Петровскую, эпоху достаточно четко разделялись понятия «архив» как присутственное место, т. е. учреждение, и «архивы» как канцелярские письма. К сожалению, в работах позднейших авторов, включая современные историко-теоретические исследования Е. В. Старостина, эта разница не принимается во внимание. «Архив» однозначно трактуется как присутственное место, хотя определяющим в контексте исследования архивов как таковых должен стать более широкий и древний предикат (определение) «письма», относящийся к денотату (определяемому) «архивы». Такая точка зрения находит свое подтверждение в трудах одного из крупных архивоведов-исследователей XIX в. Н. Н. Оглоблина. В своей основной работе «Провинциальные архивы в XVII в. Очерк из истории архивного дела в России» он однозначно утверждает: «Название «архив» было совершенно незнакомо XVII веку... Собрания старых и новых дел не носили тогда особенного названия... Только в некоторых источниках пришлось встретить указания на то, что иногда собранию документов усвоялось в то время одно общее название, именно — «письмо» (писмо)»(50).

Следовательно, с герменевтической точки зрения не совсем корректно напрямую сводить толкование в русском языке термина «архив» к греческому «архэйон» в его латинизированном, т. е. суженном, понимании как присутственное место.

Принципиальное различие здесь состоит в том, что архивы никогда и нигде в допетровской Руси не являлись присутственным местом в его принятом в исторической науке понимании. Они не могли в системе административных органов управления государством выступать как самостоятельное учреждение, что составляет суть понятия «присутственное место». Приведем следующее рассуждение В. О. Ключевского из его работы «Терминология русской истории»: «Строй древнерусского управления представляет три преемственно сменившиеся системы, которые отличались между собой большей или меньшей выработкой учреждений... В первом периоде мы не замечаем ни постоянных ведомств, ни даже постоянных должностей, но есть придворные звания, носители которых являются с характером особых поручений: дворский, покладник, казначей. Людям, которые носили эти придворные звания, князь поручал разнообразные правительственные дела, еще не успевшие сложиться в постоянные ведомства (здесь и выше выделено нами. — Т. X). В удельные века придворные звания превращаются в постоянные должности... Но при постоянных должностях не видим еще постоянных присутственных мест... Сановник, управляющий известным ведомством, не является во главе постоянного присутственного места, а единолично, большей частью посредством устных распоряжений ведет порученные ему дела, он правительственный приказчик князя, но при нем еще нет приказа. В Московское время единоличные постоянные поручения превращаются в постоянные присутственные места, главные правительственные приказчики превращаются в начальников приказа»(51).

Таким образом, делает вывод Ключевский, процесс развития управления в древней Руси представляет собой «процесс постепенного обособления правительственных органов. Сначала один орган исправляет разнообразные дела, потом органы специализируются: каждый из них подает постоянно одни и те же дела, наконец, эти органы расчленяются: орган, ведавший постоянно известные дела, разрастается в целое присутственное место, состоящее также из отдельных органов, ведающих каждый свои дела, имеющих каждый свое отправление»(52).

Важное методологическое значение приведенного выше вывода В. О. Ключевского состоит в том, что он объясняет отсутствие специального термина для тех собраний бумаг, которые Петр I назовет архивами (они как бы есть везде и в то же время их нет ни в одном конкретном месте хранения, они как бы нужны всем — и в то же время у них постоянно меняются хозяева), и их прикладной, справочный характер, если смотреть на них с точки зрения административно-управленческой функции. В эпоху Петра и во все последующее время — вплоть до осознания архивоведами необходимости разделять научно-историческое и прикладное значение архивных документов — архивное дело в целом не могло не иметь сугубо эмпирического характера, а сами архивы представляли собой нечто среднее между ведомственной библиотекой и местом для хранения ненужных бумаг.

Достаточно ли такое канцелярское понимание термина «архив» для понимания его сути? С точки зрения лингвистики, этимологии — допустимо, но только в определенном контексте. С точки зрения герменевтики понятия «архив» — нет, поскольку логически приводит к отдаленным негативным последствиям. Так, пагубность узкоканцелярской трактовки сущности архивов выявляется в просторечном, бытовом понимании термина «архив», которое едва ли не первым зафиксировал В. И. Даль в Толковом словаре великорусского языка: «Архива ж., или архив м. — место хранения старых письменных дел и бумаг, склад, куда передаются все оконченные, решенные на бумаге дела и переписка, письмохранилище, письмосклад, писемник, бумажница»(53).

Аналогичное толкование слова «архив» приведено и в академическом Словаре церковно-славянского и русского языка...(54). Такое ограниченное представление оказалось удивительно живучим.

Судя по произведенным в начале главы наблюдениям нашей современницы — архивоведа Булюлиной, да и по нашему собственному опыту общения со студентами, оно характерно для большей части абитуриентов гуманитарных вузов и выпускников сегодняшних средних учебных заведений, не говоря уже о широких кругах общественности, включая чиновников высшего ранга. В теоретическом плане пришедшее к нам с Запада при Петре I толкование было закреплено в работах советских документоведов, начиная, видимо, с Н. В. Русинова, который сразу после революции 1917 г. начал публиковать цикл работ, в которых доказывал, что архив есть прямое продолжение регистратуры(55).

В 40–е годы прошлого столетия эти взгляды развил на теоретическом уровне создатель «документоведения» как самостоятельной научной дисциплины К. Г. Митяев. К нему приблизились и те авторы, которые исходили и исходят из признания примата технологической стороны архивного дела над историко-культурной, или, в нашей терминологии, «онтической», надвременной.

Оговоримся, что приоритет учрежденческого (делопроизводственного) аспекта в трактовке сущности архивов имел своего положительное значение, поскольку именно он лег в основу провениенцпринципа и системы неделимости фондов. Но при его абсолютизации он ведет к редукции понятия «архив», искажению сути профессиональной работы архивиста и недооценке значения науки об архивах в целом. Так, Русинов настаивал на том, что для полного успеха архивной реформы «недостаточно овладеть собственно архивами действующих учреждений... а нужно также подчинить компетентному контролю и руководству самое «деловодство» учреждений, иначе — «архивы текущего делопроизводства»»...(56).

Симптоматично, что если выступление Русинова в 1923 г. было опубликовано на последних страницах журнала, а первое место в нем занимали научно-теоретические статьи виднейших русских историков-архивоведов С. В. Рождественского, И. В. Пузино, Д. Н. Егорова и других, то уже в 1926 г. его работы на делопроизводственные темы публикуются на первом месте сразу в двух выпусках «Архивного дела». Это лишний раз подтверждает тот факт, что к концу 20–х годов вместе с тенденцией к тотальной бюрократизации госаппарата и становлением командно-административной системы управления государством происходит изменение во взглядах на цели и задачи науки об архивах. Приоритет в исследованиях роли, места и структуры исторических архивов, сложившихся естественно-историческим путем (т. е. «архивов как таковых», если пользоваться терминологией И. Л. Маяковского), уступает в архивоведении поиску унифицированной системы «классификации бумаг и формирования из них дел».

Как указывал один из популярных и многочисленных в эти годы сборник материалов по НОТ: «Мы пишем деловые бумаги не для историков и не в интересах будущих архивариусов. Ведь 95% бумаг, это наше бестолковое канцелярское бумагомарание, через год вообще нужно послать на бумажные фабрики в переделку на оберточную бумагу. Чего уж тут думать об историках и архивах!»(57). Оспаривая этот «административный» тезис по форме, но не по существу, Русинов выдвинул характерный для того времени аргумент. Процитируем дословно: «Автор цитированной статьи упустил из виду то обстоятельство, что каждый архив, прежде, нежели он попадет в руки настоящего историка, служит уже историческим источником для администрации того самого учреждения, которому архив принадлежит. Администратор учреждения, обращающийся в свой архив за справкой по поводу фактов прошлого, есть, в сущности, тоже, в своем роде, историк»(58). Но в лучшем случае чиновник может создавать архивы, отвечающие интересам своего ведомства. Это станет именно «ведомственной» историей, образцами которой начиная с 30–х годов прошлого века переполнится историописательская литература.

Отмеченный нами поворот, точнее, возврат к петровскому пониманию архивов, был впервые законодательно оформлен Декретом ВЦИК от 30. 01. 1922 г. На Центрархив РСФСР было возложено «непосредственное заведование архивами высших государственных учреждений в г. Москве и Ленинграде и общее руководство постановкой архивной части текущего делопроизводства в правительственных учреждениях РСФСР», сфера действия которого затем распространяется на всю архивную систему (см. в этой связи Правила постановки архивной части делопроизводства в государственных, профессиональных и кооперативных учреждениях и предприятиях РСФСР. М. Центрархив, 1925).

Исторические истоки отождествления архивов с второстепенным продолжением ведомственного делопроизводства лежат, как показывает проведенный нами анализ, в регламентных документах петровского времени, когда «архива» стала официально рассматриваться как хранилище «ненужных» деловых бумаг справочного характера. Ограниченное понимание сущности архивов как общедоступного склада ведомственных бумаг и связанное с ним аналогичное понимание существа работы архивистов дожили до наших дней и характеризуют, в частности, недавний «бум», нашествие дилетантов в архивы в поисках отдельных, вырванных из исторически сложившегося архивного фонда «документов — сенсаций», создающих искаженное представление о действительности. Ценность архивных документов в этом случае подменяется его конъюнктурной полезностью, а научный характер работы архивиста игнорируется. Ярчайший пример такого подхода приводится в интервью заместителя руководителя Росархива В. А. Еремченко, который представлял Государственную архивную службу России в трагические дни октября 1993 г. в комиссии по передаче имущества Верховного Совета и комиссии по восстановлению здания и сооружений Дома Советов. Касаясь некоторых публикаций в «Российской газета» и в ряде других средств массовой информации, он отмечал: «Что касается статьи архивиста А. Г. Черешни о документах, найденных в Белом Доме... то, полагаю, и вся ее направленность, и заголовок могут у постороннего человека сформировать превратное впечатление о том, кто такие архивисты и чем они вообще занимаются. Вчитайтесь — «Компромат на депутатов нашли архивисты в тайниках Белого Дома» — вот, оказывается, в чем была наша цель: не выполнение профессионального долга по спасению документов, а поиск компромата в тайниках»(59).

Именно ведомственно-потребительское отношение к архивам как к прямому продолжению регистратуры постепенно привело к представлению о периферийной роли архивов в жизни общества и государства, а следовательно, и к недооценке Государственной архивной службы России в системе административных органов управления.

Таким образом, делопроизводственная трактовка сущности архивов, как видно из последующего развития научного архивоведения, начиная с трудов Н. В. Калачова и его единомышленников и заканчивая сформулированной В. Н. Автократовым теорией фонда, с учетом радикального изменения научной парадигмы гуманитарного знания в наши дни, уже недостаточна. Приведем одно из определений архива, которое отражает существо функционального подхода к дефиниции архивов. В брошюре издания 1930 г. ее автор — управляющий Центрархивом ТАССР С. Т. Филиппов — пишет: «Наверное, не все смогут в точности определить, что такое архив и для чего он нужен. Цель моя — помочь ответить на эти вопросы.

Дело в том, что, во-первых, ни один человек не может вполне положиться на свою память и ему приходится много записывать.

Во-вторых, не всегда можно подтвердить свои слова свидетельскими показаниями и приходится ссылаться на сохранившиеся записи и документы...

Вот тут-то и встречаешься с необходимостью поискать нужный материал и следы работы предшественников в собрании делопроизводственных бумаг, которые и называются архивами»(60).

Историки и архивоведы, призывающие (как это делает, например, С. О. Шмидт) приводить различие между архивами как собранием документов, предназначенных для удовлетворения практических нужд, и документами как самоценными и целостными феноменами культуры, интуитивно учитывают другую семантику греческого корня «архэ», который также вошел в состав русского понятия «архив».

Полагаем уместным напомнить, что в философском смысле понятие «архэ» использовалось в трудах древнегреческих мыслителей как «отправная точка, начало чего-либо в пространственном или временном смысле», «начало как зачин, причина чего-либо»(61). Специально исследовавший смысл этого сложного понятия и его эволюцию А. Ф. Лосев так суммировал герменевтическое наполнение слова «архэ»: «... это нечто лишенное оптических границ и формы, из которого только путем образования границ, разделения на чувственно-самостоятельные предметы возникает что-то, а именно — мир...». И далее: «Взор философов падает не на частные явления бытия, с их мимолетными и пестрыми началами и концами, но на бытие в целом... Archv, основное начало бытия... это то, из чего состоит все сущее, из чего оно происходит впервые и во что оно конечным образом разрешается, что пребывает как неизменная сущность в изменении своих состояний»(62). Словом «archv» открываются в греческом изводе Евангелия от Марка и Иоанна, причем второму («В начале было Слово») соответствует глубокий смысл, присутствующий в церковно-славянском переводе и утраченный в современном русском языке: «Искони бе Слово», т. е. в корневой фонеме присутствует одновременно и звучание «конец».

Таким образом, мы исходим из того, что на смену господствовавшей на всем протяжении Нового времени в теории познания гносеологической парадигмы в современную науку возвращается онтологическое понимание проявлений сущностей бытия как совокупного «нечто», «вещи в себе», универсальной первоосновы. Для нас важно, что именно в этом смысле («первооснова», «исток») употреблялось Парменидом, Анаксимандром и некоторыми другими античными авторами многозначное слово «архэ».

Подведем некоторые итоги.

Применяемый нами в данном исследовании метод целостного рассмотрения предметов и явлений одновременно в онтологическом, гносеологическом и социально-историческом разрезах помогает по-новому раскрыть сложную структуру термина «архив».

Процитируем теперь выдержку из полного определения термина «архэ» из «Философского энциклопедического словаря», которое доказывает справедливость нашего подхода: «Уже у Платона «архэ» употребляется в значении: 1) онтологического (выделено нами. — Т. X.) принципа (ср. схоластич. Principium reale) и 2) начало познания, гносеологического принципа (ср. Principium conoscendi)... Аристотель впервые дает семантическое описание «архэ» и различает: 1) эпистемологическое значение (у Аристотеля эпистема обозначает научное знание. — Т. X.) и 2) онтологические начала («начала сущности»... или «принципы бытия», то же, что причины. В дофилософском словоупотреблении (начиная с Гомера): 1) отправная точка, начало чего-либо в пространственном или временном смысле, начало как зачин, причина чего-либо, 3) начало как начальство, власть, главенство»(63).

Социально-исторический подход предполагает рассмотрение эволюции герменевтики корневого элемента в термине «архив» как признака его органического, «живого» характера.

Здесь можно провести параллель с различными представлениями о том, являются ли социальные науки науками в полном смысле слова, т. е. совокупностью точных, упорядоченных знаний, применимых не только к отдельным социальным группам, государственным режимам или идеологиям, но и к системе познания человека в целом.

В первом случае социология является социометрией, прикладной дисциплиной, поставляющей сырье для исследователей, во втором — она саморазвивающаяся фундаментальная наука гуманитарного характера. Если рассматривать историю архивов как часть истории госучреждений, то науки о самоценности архивов не может быть по определению.

Она может являться в лучшем случае «архивометрией» (термин Б. С. Илизарова), составной частью информатики, а в худшем — прикладной, отраслевой научно-учебной дисциплиной, которая сводится к изучению истории изменения системы управления архивами и усовершенствования правил археографической подготовки архивных документов. При таком, вненаучном, подходе отдельные «деревья» (документы, архивохранилища, управленческая система) заслоняют от нас «лес» (архивы как результат естественно-исторического образования целостных фондоорганизмов) и мы знаем все больше о все меньшем.

Именно подобное понимание приводит к искаженному восприятию сути архивов некоторыми потребителями, включая историков-исследователей, которые идут в архивы с целью вырывать (= воровать) факты. Сетуя на то, что архивы им не полностью доступны, они не отдают себе отчета в том, что просто неправильно формулируют вопросы к архивам, и в этом случае не архивы (или часть архивных документов) кто-то скрывает («закрывает») от них, а сами архивы как бы «закрываются» от неинтересного для них историка.

Иначе говоря, если бы сущность была тождественной явлению, то отпала бы необходимость в науке. Достаточно было бы только описывать внешние характеристики отдельных предметов или явлений природы. Так и происходило на эмпирической стадии миропознания и саморефлексии человека. Но описательно-позитивистский подход оказался недостаточным и был дополнен требованием увидеть за явлениями их первооснову, выявить и определить закономерности и ведущие тенденции их саморазвития, т. е. выделить в архивах их «архэ».

Если понимать термин «саморазвитие» как самоорганизацию, то архивы представляют собой наглядную синергетическую модель, анализ которой должен проводиться в рамках единства бытия и становления. При этом архивы рассматриваются как система, в которой определенная динамика внешних воздействий может нарушать равновесность и создавать качественно новые состояния. Принципиальным для синергетического подхода является признание того факта, что внешнее действие учитывается обязательно как пропущенное через внутреннюю природу самой системы, стимул к ее самоорганизации в новых условиях, а не как однозначно навязанная извне другая определенность. При таком подходе внешнее воздействие лишь обеспечивает условия перехода в состояние неустойчивости и формирования в неопределенности новой структуры. Тем самым выявляется действительная автономность системы, мера ее способности к саморазвитию(64). В этом отличие целостно-онтологического (синергетического) рассмотрения существа динамики развития архивов от административно-учрежденческого (феноменально-функционального) подхода, при котором внутренняя цель изменения системы задается извне, а не формируется в самой системе, в соответствии с ее собственной природой. «Можно сказать, — писал Г. Хакен, — что в определенном смысле мы приходим к своего рода обобщенному дарвинизму, действие которого распространяется не только на органический, но и на неорганический мир»(65).

Вне целостно-онтологического подхода, с нашей точки зрения, нельзя ни понять, ни объяснить суть дуалистической природы архивов, отмеченной Н. В. Калачовым, первопричину процесса расширения их содержания, выявленного И. Л. Маяковским, и в результате создать фундаментальную теорию архивов, без которой нельзя говорить о подлинной науке об архивах. Точно так же нельзя сформулировать законы естественно-исторического развития архивных фондов, т. е. развития архивоведческой мысли «поверх» официальных рамок и ограничений, определить коренное различие в «полезности» и «ценности» документов и т. п. Теория неизбежно будет сведена к перечислению и заучиванию официальных указов, постановлений, инструкций, правил, методических указаний и т. п. актов внешних, т. е. властных, структур, хотя часто именно в силу несоответствия внутренней природе самих архивов они Герменевтика понятия «архив» оставались полностью или частично нереализованными. В таком подходе мы опираемся на опыт многих ученых, работающих в смежных областях гуманитарного знания. Современные издатели ежегодника «Архэ» культурологического (sic! — Т. X.) семинара РГГУ под одноименным названием предпослали содержательной части своего издания следующее толкование этого понятия: «Начало — чем начинается бытие или действие, один из двух пределов, между коими заключено бытие, вещественное либо духовное... Первые и главные истины науки, основания ее, основы знания»(66).

Исходя из такого толкования корневого смысла понятия «архив», хотя бы в качестве рабочей гипотезы, можно прийти к выводу, что истоки архивов нужно искать на этапе, когда homo sapiens научился передавать свой опыт и знания от поколения к поколению, т. е. на стадии возникновения феномена коллективной памяти. Ее самой эффективной формой стала письменность (и другие способы фиксирования информации) как хранилище продуктов деятельности речемыслительных механизмов, как инструмент увековечивания духовных (аксиологических) и когнитивных (праксеологических) ценностей человечества.

Отметим, что если исходить из такого понимания, то уже при рождении письменности были заложены истоки двойной функции архивов. В одних определениях подчеркивается эзотерический (тайный, мистический, самодостаточный) смысл феномена «письмена», при использовании которого «сообщение может быть обращено к другому или к самому себе (запись на память, т. н. меморат), но, строго говоря, не предполагает непременной дешифровки, то есть понимания сообщения в том же смысле, в каком оно характеризовало самого автора (знание кода)... Письмена понимались как сакральные знаки, которые связаны с высшими и тайными смыслами... и противостоят сфере профанического, явного, сугубо материального... В иудейском мистическом трактате «Книга творения» обсуждается вопрос о том, что мир состоит из чисел и букв (ср. языковое единство пары читать — считать)... Изобретатели алфавита как родоначальники культурной традиции... нередко считались святыми (ср. Месроп Маштоц, Кирилл и Мефодий, Стефан Пермский и др.), что является продолжением жреческой традиции изобретения и заботы о письменах, о священных текстах, о книге»(67). С другой стороны, письменность (письмо) определяется как «знаковая система фиксации речи, позволяющая с помощью начертательных (графических) элементов закреплять речь во времени и передавать ее на расстояние»(68).

Если наша гипотеза верна (а она требует специального исследования на междисциплинарном уровне), то из нее следует основной, на наш взгляд, историко-генетический закон архивообразования: архивы возникают в истории человечества в конце IV–начале III тысячелетия до н. э. (Египет, Месопотамия) как неотъемлемый формообразующий фактор упорядочения в документе представлений человека о мире и о себе. Подобный подход требует, как писал Ю. Н. Афанасьев, изменения «сложившегося матричного представления о знании и науке», в рамках которого «доныне господствует западная матрица, [то есть], как бы само собой разумеется, что она и есть матрица для всех культур». Особенно остро при этом стоит проблема трансляции знаний: важнейшей составляющей их являются архивы. Таким образом, вопрос о роли и месте устных архивов в широком контексте решается совсем не так, как предлагается в традиционном архивоведении на Западе и в современной отечественной науке об архивах.

Приведем примеры из цитируемой работы Ю. Н. Афанасьева. Он доказывает принципиальную трудность отделения устной культуры запоминания от письменной: «Так, в арабском мире с древних времен письменная и устная культуры существуют параллельно. Так, африканское общество культивирует каждый канал, по которому транслируется знание. Так, Израиль демонстрирует уникальный пример возрождения исчезнувшего государства благодаря тому, что две тысячи лет оно существовало устно, на словах... Так и у нас в годы тоталитаризма культура транслировала и запоминала (выделено нами. — Т. X.) важнейшую информацию о самой себе...»(69).

Следовательно, учитывая ограниченность европоцентристского взгляда на приоритет утилитарно-функциональной стороны архивов, мы опираемся на восточное понимание конструкции языка в целом, которая повторяет конструкцию памяти и внутреннего универсума, что составляет глубинную сущность архивов.

Архивы при целостно-онтологическом рассмотрении выступают не только (и даже не столько) как система, ориентированная на фиксацию внешней, событийной картины мира. Они сами по себе представляют не ограниченную пространством и не имеющую начала и конца во времени саморазвивающуюся картину внутреннего мира человека. Это не источник знания о духовной (или психической, если следовать терминологии А. С. Лаппо-Данилевского и его школы) стороне личности, а само целостное знание в непрерывном процессе его становления и развития.

В рамках предлагаемой нами концепции архивы являются своего рода аналогом культуры человека, если только следовать определению культуры, которое дал в своих трудах Герменевтика понятия «архив» М. Лотман: «Под культурой, — писал он, — я понимаю... тот механизм коллективной памяти, коллективного сознания, который сопутствует человечеству на протяжении всей его истории»(70).

При подобном понимании документы любого вида и происхождения в рамках отдельно взятого архива как системы первого уровня выступают как осмысленные фразы (фонды).

В свою очередь, архивы первого уровня виртуально составляют совокупный архив второго уровня. В нем зафиксировано состояние системы «личность — общество — государство» на конкретно-историческом этапе их развития. Такой архив сочетает в себе характеристики самоценности (совокупная память), полезности (совокупный опыт) и непрерывности (совокупное познание). На высшем уровне архивы образуют интегральное единое архивно-информационное поле, формирующееся по собственным объективным законам параллельно с формированием и развитием человеческого самосознания.

В статье «От архивоведения к архивософии? К постановке проблемы» (Труды ИАИ. 1996. Т. 33. С. 177–192) мы уже выдвигали аргументацию в пользу целесообразности изучения многоуровневого феномена архивов в целостном единстве их онтологической, гносеологической и социально-культурной функций. В рамках настоящего исследования важно констатировать, что сформулированное нами в названной статье определение архивов как «совокупной информационной... многоуровневой системы» латентно присутствует во всех трудах архивоведов, не ограничивающих рамки своих исследований выполнением узкотехнологических задач. Более того, именно с достижением такого уровня понимания мы связываем переход от эмпирического к классическому периоду в развитии отечественного архивоведения, в частности и к генезису науки об архивах в целом. В предложенной нами гипотезе находит научное отражение явление, которое впервые зафиксировал, но не дал ему теоретического истолкования И. Л. Маяковский в 1926 г.: «Понятие архива в течение всего периода развития архивистики не оставалось неизменным. В его эволюции определенно заметна тенденция к расширению своего объема»(71).

Раскрытая с использованием герменевтического метода глубинная сущность архивов как самоценного явления, имманентно присущего процессу развития самоидентификации и самосознания личности, общества и государства, помогает объяснить ряд частных проблем, в том числе и чисто прикладного характера.

Придание приоритетного значения последним, официальным редакциям управленческих документов основано на упрощенной трактовке архивов как продолжения регистратур и является характерной чертой функционального подхода. В методологическом плане такой подход — проявление не свойственной современной парадигме научного знания тенденции к абсолютизации лишь одной из сторон целостного и развивающегося по собственным законам системного явления «архив», объективно обусловливая на протяжении многовекового существования архива разное смысловое наполнение как указанного термина, так и производных от него понятий («архивистика», «архивоведение», «архивное дело» и др.). В работе «Архивы России. Методологические аспекты архивоведческого знания» Е. В. Старостин, подробно проанализировав использование этих понятий в современной архивоведческой литературой, назвал ситуацию вокруг них «терминологической пляской», а причину явления однозначно свел к проявлению «амбиций их изобретателей» и «известному терминологическому импрессионизму»(72).

С нашей точки зрения, такая оценка исключает исторический подход к изучению генезиса научной и профессиональной терминологии, сводит герменевтику ключевых понятий к необъяснимым казусам лингвистики и психологии. Тем самым суть проблемы остается принципиально необъяснимой, а появление и исчезновение терминов остается за пределами исторического анализа и науки в целом, хотя, как доказано науковедением, терминологический аппарат не возникает сам по себе. Его изменение отражает смену научной парадигмы в конкретно-исторических условиях, объективно определяющих разное смысловое наполнение устоявшихся понятий.

Вне герменевтического подхода к исследованию внутренних и внешних факторов, влияющих на процесс становления системы научных знаний, выраженной в понятиях, терминологический спор становится бесплодным, а терминологическая «пляска», если использовать выражение Е. В. Старостина, превращается в «дурную бесконечность».

Мы показали, как по-разному раскрывается термин «архив» в онтологическом, гносеологическом и социально-культурном аспектах и насколько необходимо сочетать их для полного раскрытия сущности явления, определяемого термином «архив». Для предлагаемого исследования рассмотрение понятийного аппарата архивоведения непосредственно связано с историей генезиса, становления и развития отечественной науки об архивах. Поэтому остановимся на этом аспекте научной авторефлексии подробнее.

Герменевтика понятий «архивоведение» и «наука об архивах»

Ситуация с ключевыми для нашего исследования понятиями «архивоведение» и «наука об архивах» сложилась еще более парадоксальная, чем с их исходным термином «архивы». Для определения динамики изменения в их смысловом наполнении прежде всего необходимо установить трактовку самого исходного понятия «наука» как отличительного признака современной цивилизации.

Проведенный анализ соответствующих статей в философских словарях и энциклопедиях показывает, что термин «наука» отличается многозначностью. В Философском энциклопедическом словаре наука определяется как «сфера человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности... Понятие «наука» включает в себя как деятельность по получению нового знания, так и результат этой деятельности — сумму полученных к данному моменту научных знаний, образующих в совокупности научную картину мира... Развитию науки свойствен кумулятивный характер: на каждом этапе она суммирует в концентрированном виде свои прошлые достижения, и каждый результат науки входит неотъемлемой частью в ее общий фонд, он не перечеркивается последующими успехами познания, а лишь переосмысливается и уточняется... Преемственность науки обеспечивает ее функционирование как особого вида «социальной памяти человечества» (здесь и выше выделено нами. — Т. X.), теоретически кристаллизирующей прошлый опыт познания действительности и овладения ее законами»(73).

Отметим, что введенное Б. С. Илизаровым и активно использующееся вплоть до настоящего времени определение архива как социальной памяти человечества логически приводит к отождествлению его с фундаментом, общей основой (общим фондом) научных знаний, а архивоведение в широком смысле предстает всеобъемлющей наукой о формировании основ социальной памяти.

В середине XX в. было доказано, что все науки имеют эмпирический базис. Он является необходимой первичной стадией развития системы научных знаний. Нет и не может быть таких процессов познания, в которых исследователь получает свои результаты только в сфере чистого мышления. Представители конкретных наук имеют объектом познания не метод или набор методов, применяемых для решения конкретных научных проблем в своей отрасли знаний, а элементы строения природы, общества или протекающих в них процессов. Но на первой, эмпирической, стадии научные знания в конкретных науках проявляются только в форме описания изучаемых объектов, которые определяются в терминах, отражающих существующую стадию развития науки в целом. Используемые при этом методы исследования, как правило, выбираются на интуитивном уровне. После фиксации на стихийно-эмпирическом уровне результатов накопленного опыта наступает стадия постановки и разработки определенной модели познания в целях его объяснения и прогнозирования. Она оформляется в системах научных теорий и концепций, отражающих сложившийся в конкретно-исторических условиях определенный парадигмальный уровень знания.

Как указывает Философский энциклопедический словарь, «в науке можно выделить эмпирический и теоретический уровни исследования и организации знания. Элементами эмпирического знания являются факты, получаемые с помощью наблюдений и экспериментов и констатирующие качественные и количественные характеристики объектов и наблюдений... Формирование теоретического уровня науки приводит к качественному изменению эмпирического уровня»(74).

В основу нашего деления истории науки об архивах на эмпирическую и классическую стадии ее развития лежит именно такое понимание стадийного развития общенаучного знания, принятое современным академическим сообществом. Их смешивание, что покажет последующий анализ, составляет основу существующих разногласий в определении архивоведения как самостоятельной научной дисциплины. Для развития науки необходимо достижение однозначной фиксации всеми исследователями достигнутых результатов, т. е. их точности и воспроизводимости. В гуманитарных науках при этом возникает острая потребность в точной фиксации значений терминов, достижении информационной однозначности используемых учеными и специалистами понятий.

Отсюда следует вывод о важности объективного исследования постоянно меняющегося языка науки в целом и терминологического аппарата каждой из конкретных научных дисциплин в частности.

Изменения меняющегося тезауруса (словаря) науки отражают объективные процессы увеличения объема наших знаний о познаваемом объекте или проникновения на более глубокие уровни их строения, что неизбежно приводит к дифференциации объектов познания, ранее составляющих область исследования одной науки, на несколько относительно самостоятельных объектов познания. В результате творчество ученых-исследователей одной специальности становится главным условием творческой деятельности исследователей в других отраслях науки.

Именно эти процессы обусловили дифференциацию на прикладные и теоретические дисциплины историографии, источниковедения, книговедения, документоведения, археографии и т. д. Аналогичным образом, с нашей точки зрения, эволюционировала и наука об архивах, которая в соответствии с двойственной природой изучаемого объекта (архивов как системы хранилищ документов и архивов как общенаучной основы самопознания человека) прошла этапы становления от эмпирической стадии до классической, а в наши дни все отчетливее приобретает черты самостоятельной и самоценной фундаментальной науки в системе гуманитарных научных дисциплин, методико-прикладная часть которой («технологическое архивоведение») входит в нее как одна из важных, но производных от основной ее составных частей. Так действует на междисциплинарном уровне объективный закон преемственности знаний, необходимым условием проявления которого является свобода научного творчества, т. е. обеспечения естественного процесса эволюции научных знаний в конкретно-исторических условиях.

Один из крупнейших биохимиков XX в. Дж. Сент-Дьердьи писал, что «для меня наука — прежде всего сообщество людей, которые не знают преград во времени и пространстве. Я живу в коллективе, членами которого являются Ньютон и Лавуазье, индийский или китайский ученый мне ближе, чем сосед-сапожник. Основные моральные принципы этого сообщества просты: взаимное уважение, интеллектуальная честность и добрая воля»(75).

Изложенные нами постулаты основаны на выводах современных историков науки и методики научного познания(76).

Особенное значение при нашем понимании характера, места и роли научных знаний в современном мире и двойственного характера архивоведения имели статьи Ю. Н. Афанасьева «Автономия кентавра», А. Н. Барулина «Язык мой — враг мой, язык мой — драг мой», Д. Н. Хубовой «Быть познанным — значит иметь свидетеля» и других авторов, вошедших в сборник работ кафедры истории науки РГГУ(77).

Сложность, многоаспектность и многоуровневый характер науки, а также стадийность в становлении ее познавательной сущности объективно породили целую гамму ныне существующих дефиниций архивоведения и неоднозначность определения хронологических рамок его развития. В процессе работы над источниками мы установили, как это ни парадоксально, что понятие «наука об архивах» («архивная наука») появилось почти на полстолетия раньше, чем оно датируется в отечественном архивоведении (данное понятие до сих пор относят к работам Н. В. Калачова). При изучении Плана о приведении в лучшее устройство архивов вообще, представленного при рапорте главноуправляющему Комиссией по составлению законов князю П. В. Лопухину бароном Густавом Андреевичем Розенкампфом и датированного 8. 04. 1820 г., в предпоследнем, четвертом, пункте было сказано: «Для сего определить сведущих людей, кои бы могли усовершенствовать себя в так называемой архивной науке» (выделено нами. — Т. Х.)(78). Отметим, что именно в таком контексте использует аналогичный термин С. О. Шмидт: «Там где предполагалось длительное хранение [документальных материалов], вырабатывались постепенно и правила описания документов, проверки их подлинности — так формировались предпосылки и первичные основы ВИД и архивной науки» (выделено нами. — Т. X.)(79).

А. Н. Макаров, автор первой (и оставшейся единственной) специальной работы «Проект архивной реформы бар. Г. А. Розенкампфа» (1820), опубликованной в журнале «Исторический архив»(80), не счел нужным упомянуть или привести выдержку из данного варианта плана, содержащего первую дату употребления понятия «архивная наука».

Нам же, в контексте герменевтического анализа, это кажется чрезвычайно важным. Ведь если наука об архивах отождествляется только с выработкой правил описания и определения их подлинности, то такой подход ведет к искажению и ограничению смысла деятельности архивиста. В конечном счете так и начался процесс разрушения целостного понимания сущности науки об архивах, свойственного, например, работам Н. В. Калачова.

В результате искаженной герменевтики природы самого термина проф. И. Е. Андреевский в статье «Архивоведение, или Наука об архивах», помещенной в Энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, привел без перевода наравне с русскими, формально синонимическими словами (на самом деле омонимическими) их немецкие эквиваленты «Archivwissenschaft» и «Archivkunde». Отметим, что свой курс лекций он однозначно называл «Наука об архивах».

В 1904 г. А. П. Воронов попытался свести оба немецких термина к русским понятиям «архивовъдъние» (через два «ятя») и «архивоведение». Первое (Archivwissenschaft — нем., science des archives — фр.) было истолковано им как наука, которая имеет в виду две задачи:

«1) выработать основы наилучшего и наипростейшего устройства и ведения архивов, обеспечивающих не только сохранность материалов, но и удобство пользования ими в интересах научных и деловых;

2) сделать содержание архивов известным и ввести его в научный оборот не только для своего народа, но и в международный. Эти задачи осуществляются путем изучения настоящего и прошлого положения архивов в различных государствах образованного мира.

Та часть архивоведения, которая говорит об основах наилучшего устройства и ведения архивов, называется архивоведением (Archivkunde, Service des archives)»(81).

С нашей точки зрения, такое раздвоение понятий оказалось не слишком удачным. Оно соответствовало интуитивному — на эмпирическом уровне — пониманию сложности исходного термина «архив», а также неопределенности предмета и объекта самой науки об архивах, находившейся на первой стадии своего становления. Правда, В. Н. Автократов в своих неопубликованных заметках находил такое разделение «актуальным для начала XX века и даже изящным в своем двухсоставном построении», поскольку «наличие в обоих терминах корня «архив (о)»... подчеркивало общность изучаемого объекта, а различие орфографии и ударений обращало внимание на то, что это — слова с неодинаковым смысловым значением, имеющие в виду разные предметы исследования: «...въдъние» — знания, наука, «...ведение» — в основе своей, практическую деятельность»(82). Но существование заимствованного двухсложного иноязычного понятия с недостаточно ясным толкованием, которое определялось только различной русской орфографией, оказалось недолговечным. Это в конечном счете привело к его замене аморфным термином «теория и практика архивного дела» и, что более важно, сказалось негативным образом на дальнейшем развитии науки об архивах.

Начнем с того, что на судьбу «архивоведения» (как термина, так и самой обозначаемой им науки) самым драматическим образом повлияла реформа русской орфографии, проведенная в 1918 г. Поскольку именно критике этой реформы была посвящена первая научная работа Д. С. Лихачева, за которую в основном он и был приговорен в феврале 1928 г. к пяти годам заключения в концентрационном лагере на Соловках, предоставим слово ему.

В работе «Медитации на тему о старой, традиционной освященной, исторической русской орфографии, попранной и искаженной врагом церкви Христовой и народа Российского, изложенные в трех рассуждениях Дмитрием Лихачевым февраля 3 дни 1928 г.» будущий академик, которому в ту пору было 20 лет, горячо выступил против отмены ряда букв русского алфавита. Особенный протест у него вызвало устранение буквы «ять» с черточкой в верхней части). Он считал ее «чрезвычайно полновесной буквой, о любви к которой русских писцов свидетельствует большое количество различных начертаний... От себя же мы прибавим, — пишет Д. С. Лихачев, — что «Ѣ» в ее древнейшем начертании символизирует церковь... Если имя есть сама вещь, то кто станет отрицать непосредственную связь между начертанием слова и предметом, который оно должно символизировать? ...Разве случайно, что через «Ѣ» пишутся исконно русские слова и по большей части православно-церковные: въра, въчность, вънец, а не черт или пекло. Не погасла ли в стране нашей въра от того, что мы стали писать ее через «е»?(83).

Мы не беремся ответить, как и насколько повлияла отмена буквы «ять» на судьбу православной веры в нашей стране. Отметим только, что автор счел нужным в возрасте 85 лет, спустя 64 года после написания «Медитации...», выступить с текстом этого доклада в Пушкинском Доме Академии наук России и опубликовать его, сопроводив предварительными замечаниями в книге 1992 г. издания. Однако представляется очевидным, что для архивоведения отмена буквы «Ѣ» (ять) оказалась роковой. Дело в том, что все дореволюционные архивоведы, начиная с И. Е. Андреевского, достаточно четко различали два омонима: «архивовъдъние» и «архивоведение».

Положение резко изменилось в 1918 г. В статье «О наших орфографических ранах», датированной 1952 (!) г., русский философ-эмигрант Иван Александрович Ильин привел слово «архивоведение» в длинном перечне «типических примеров безобразия и бессмыслиц, вдвинутых в русскую культуру произвольной отменой буквы «Ѣ» («ять»)». Касаясь двух омонимов слова «архивоведение», И. А. Ильин поясняет их смысл так: «надо уметь не только изучать архивы, но и правильно вести их». И далее приводит пример правописания (курсы по архивоведению и архивоведению») и «кривописания» (курсы по архивоведению и архивоведению)(84). Изначально «кривописание» термина определило трудное существование самой науки об архивах.

Последней, на наш взгляд, из выявленных попыток сохранить целостность понятия «архивоведение» на двуязычной основе является статья В. Попова «Архивоведение, или Наука об архивах». В ней утверждалось: «Архивоведение, или наука об архивах, сложившаяся уже в XVIII столетии (аргументов в пользу этой датировки в статье нет. — Т. X.) и получившая в новейшее время, вследствие преподавания ее в археологических школах, точную обработку, имеет задачей: 1) доставить всем категориям архивов путем научного разъяснения их существа и значения единство и цельность, 2) привести их к положению учреждений международных или всемирных посредством разъяснения методов пользования ими и установления сношений между центральными управлениями исторических архивов различных государств. Та часть науки об архивах, которая разъясняет эти две задачи, в немецкой литературе носит название архивной науки в тесном смысле слова (Archivwissenshaft), 3) изложить главнейшие основы правильного, удобного устройства того или другого архива и наилучших методов хранения актов, составления инвентаря, описей и т. п. Эта часть науки, в отличие от первой, в немецкой литературе называется «Archivkunde». Но так как все три задачи находятся в теснейшей внутренней связи, то и обе части этой науки составляют одно нераздельное целое — науку об архивах»(85). В этом причудливом смешении идей Андреевского и Воронова, о которых речь пойдет в соответствующих разделах, у Попова есть одно рациональное зерно — признание неразделимой целостности науки об архивах. К сожалению, отечественное архивоведение начало с середины 20–х годов прошлого века развиваться односторонне. Поэтому таким нелегким сегодня представляется обсуждение вопроса о его генезисе. Каждый раз нужно уточнять: о каком из архивоведении идет речь?

Что конкретно понимается под наукой об архивах? Прежде чем попытаться дать свой вариант ответа на эти фундаментальные вопросы, следует привести краткий обзор мнений современных авторов.

Несмотря на то что в последнее время ряд авторитетных исследователей(86) датируют время возникновения архивоведения как науки с невероятной точностью (цитируем дословно: «В 1869 г. на I Археологическом съезде в Москве Н. В. Калачов выступил с докладом «Архивы», положившим начало русскому архивоведению. В основанном им в 1878 г. Петербургском археологическом институте Калачов преподавал «основания науки об архивах». После смерти Калачова... И. Е. Андреевский... опубликовал во втором томе Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона статью «Архивоведение, или Наука об архивах»»), вопрос о генезисе науки об архивах по-прежнему остается открытым.

В самом деле, если наука об архивах, по мнению А. Д. Степанского и его единомышленников, возникла в середине XIX в., то куда она периодически «исчезает»? Почему, например, в 1918 г. крупнейший знаток России в области истории и теории архивного дела И. Л. Маяковский счел нужным выступить с призывом о ее создании?

Приведем хрестоматийную выдержку из его «Исторического очерка архивного дела в России» (Пг., 1920) — курса лекций. Он обращался к слушателям архивных курсов при Петроградском археологическом институте с призывом: «1. Пора серьезно признать, что русское архивное дело есть наука, 2. Как наука оно должно в своих пределах обладать самодовлеющим значением, а не быть в лучшем случае ancilla historiae, в худшем же слугою канцелярий». Менее известна, хотя еще более актуальна, другая мысль И. Л. Маяковского, согласно которой на протяжении всей истории архивного дела в России, включая и «до-Калачовское», и «Калачовское», и «пост-Калачовское» время, именно «вследствие отсутствия научного взгляда на архивное дело драгоценные документы погибали в таком огромном количестве, что до нашего времени дошла от них лишь ничтожная часть»(87). Речь не идет о том, кто более прав: А. Д. Степанский и почти все историки и теоретики архивного дела или И. Л. Маяковский. В свете современной синкретической научной парадигмы вполне могут оказаться правильными оба ответа. Здесь следует отметить слабую научную разработку понятийного аппарата, поскольку речь идет о неоднозначном понимании самого термина «наука об архивах» («архивоведение»), чем и обусловлен разный ответ на вопрос о генезисе научных знаний об архивах.

Таким образом, разная степень герменевтической глубины понимания соответствующих терминов и понятий составляет суть проблемы, которую предстоит попытаться решить в данном исследовании.

Начиная с 20–х годов наблюдаются попытки вообще отказаться от терминов «архивоведение» или «наука об архивах». Впервые на это обратил внимание В. Н. Автократов(88). Он указал, что в работе «Теория археографии» ее автор Н. Ф. Бельчиков, критикуя Самоквасова, одновременно выступал и против Маяковского за его стремление рассматривать архивоведение как самостоятельную область научного знания. Владимир Николаевич Автократов, очевидно, имел в виду следующее положение из работы Бельчикова: «Схоластичность [Самоквасова] ярко сказалась в том, что архивоведение мыслится им не как организация, построение архивной действительности, не опыт, не практика, а как какой-то фетишизированный знак (наука), как удаленная от современности, от практической жизни, область, но руководящая, однако, архивной практикой... Естественнее, казалось бы, представлять дело архивисту-практику, каким был Д. Я. Самоквасов, наоборот, что теория отражает практику, что практика порождает теорию. Но этого не было. В свете своего мировоззрения (идеологизм) Д. Я. Самоквасов этого не знал, не видел и не понимал и того, что нет никакой самодовлеющей архивной науки» (выделено автором. — Т. X.)(89).

Отметим, что сам Бельчиков сделал все возможное, чтобы запутать свою собственную трактовку архивоведения. С одной стороны, он писал: «Если другим покажется, что мы спорим здесь о словах (архивоведение или археография) или если кого устрашает термин археография, — мы охотно уступим в отношении термина». С другой — он полностью отрицал необходимость и возможность существования самостоятельной науки об архивах, растворяя ее содержание в понятии «архивное дело», которое он определял следующим образом: «В общем понятии «архивное дело» мы мыслим всю организационную, правовую, инструктивную и управленческую работу, связанную с архивно-производственной практикой и средствами ее осуществления (архивохранилищами, фондами, личным составом и т. д.). В это же общее понятие мы включаем и архивно-производственную работу, связанную непосредственно с документом и его обработкой в пределах хранилища, которую мы полагаем естественнее всего определить термином археография... Археография является научно-организационной деятельностью по разборке, систематизации и описанию (всякого вида) архивных материалов... Все эти стороны архивного дела живут взаимно, влияют друг на друга, оказывают влияние и на ту область, которая является предметом нашего рассмотрения — т. е. археографию (ее практику и теорию)»(90).

Вскоре после выхода в свет «Теории археографии» и практически единодушного неприятия ее со стороны архивистов Николай Федорович Бельчиков (1890–1979) полностью оставил архивоведение и прожил долгую жизнь, связав ее с литературоведением. В 1953 г. он был избран членом-корреспондентом АН СССР. Основные работы его посвящены творчеству Ф. М. Достоевского, Н. Г. Чернышевского, Г. В. Плеханова.

Примечательный факт: именно Бельчикову принадлежит, по-видимому, первая попытка научного обоснования права на жизнь аморфного термина «практика и теория» архивного дела, который просуществовал долгие десятилетия в стенах МГИАИ и на страницах архивоведческой литературы. Введение, написанное Ф. И. Долгих и К. И. Рудельсон, к учебному пособию «Теория и практика архивного дела в СССР»(91) открывается определением: «...архивоведение... представляет комплексную научную дисциплину, объединяющую несколько специальных дисциплин: теорию и практику архивного дела, историю и организацию архивного дела, археографию, архивное право, архивоведческое терминоведение, научную организацию труда и экономику архивных учреждений, архивную статистику.

Теория и практика архивного дела — основная из научных дисциплин, входящих в понятие архивоведения. Она разрабатывает принципы и методы отбора и организации документов, подлежащих архивному хранению, способы хранения, обеспечивающие полную сохранность материалов, систему информации о содержании документов, организацию их всестороннего использования, а также организацию работы архивных учреждений... Как и всякая область научных знаний, теория и практика архивного дела к предмету своего изучения относит историю развития процессов и способов работы с архивными документами с момента их возникновения в нашей стране и за рубежом, а также вопросы организации научной и практической работы архивных учреждений(92)» (выделено нами. — Т. X.).

Дефиниция явно не создана для ее внимательного чтения. Отметим лишь путаницу с определениями «комплексная», «научная», «специальная», «основная научная» дисциплины, «входящая в понятие», отнесение к предмету «всякой области научного знания» процессов работы с архивными документами, исключение истории архивного дела из теории и практики архивного дела, но включение в нее «истории... способов работы с архивными документами», которые (способы или документы?) рождаются одномоментно «в нашей стране и за рубежом» и т. п.

Сегодня важно подчеркнуть близость определения Ф. И. Долгих и К. И. Рудельсон к исходным постулатам Н. Ф. Бельчикова. Однако еще более существенна другая принципиальная сторона процитированного из «Теории археографии» исходного определения, на которое тут же обратил внимание известный историк и знаток российских архивов С. К. Богоявленский. Выступив с критикой концепции Н. Ф. Бельчикова и процитировав его витиеватое определение «архивное дело», он указал: «Мы ожидали бы, что автор из двух понятий термина остановит свое внимание на понятии «архивное», а между тем его заинтересовало больше определение, которое применимо ко всякому централизованному производству, если вместо «архивное» поставить: кожевенное, соляное и т. п. Конечно, определить, что архивное дело есть архивное строительство, значит не дать никакого определения... Может быть, автор напрасно занялся определением термина, не столько научного, сколько бытового, притом же имеющего несколько значений»(93). В этом же номере журнала «Архивное дело» помещена рецензия ленинградского архивиста И. Н. Третьякова, обратившего внимание на следующий факт: Н. Ф. Бельчиков не привел ни одного определения главных научных терминов, «глубоко вошедших в архивный обиход и срочно нуждающихся в научном оформлении». С другой стороны, М. С. Селезнев, спустя 30 лет, в статье «Предмет и вопросы советской археографии» отметил, что работа Н. Ф. Бельчикова, несмотря на отдельные недостатки, все же представляет научный интерес, так как в ней высказан ряд верных соображений относительно теории и практики архивного дела(94).

Столь большое внимание работе Бельчикова мы уделяем потому, что она явилась, по существу, этапной работой советского периода, посвященной разбору фундаментальных проблем архивоведения и завершившейся в итоге полным отрицанием его самостоятельного научного значения. Отметим, что к этому времени относится начало попыток отнести архивоведение к числу других комплексных дисциплин — от истории (в качестве одной из вспомогательных исторических дисциплин) до археологии. В одной из публикаций 1927 г. утверждалось, что термин «археология» в широком понимании должен включать ряд историко-археологических дисциплин, а именно: архивоведение, нумизматику, дипломатику, историю архитектуры и т. д.(95) Это довольно экзотический пример явной тенденции к ограничению статуса архивоведения как самостоятельной научной дисциплины. Можно было бы списать утверждение автора на его гипертрофированное представление о предмете собственной науки, но это далеко не единичный факт в массовой и специальной литературе тех лет.

К такому выводу помимо цитированных выше работ Бельчикова, Гелаха и некоторых других авторов приводит нас и проведенный в рамках данного исследования контент-анализ комплекта журналов «Архивное дело» с № 1 (1923) по № 58 (1941).

Мы установили неуклонное снижение удельного веса научно-теоретических исследований, которые вытесняются, начиная с № 3–4 (1926), публикациями типа «Положения и циркуляры», «Декреты, циркуляры, инструкции», «Официальная часть», «Практика» и т. п. Первые номера были ознаменованы публикацией таких значимых историко-теоретических работ, как «Историк — археограф — архивист» С. В. Рождественского, «Образование архивиста на Западе» Д. Егорова, «Архивисты Голландии о приведении в порядок и описании архивов» И. А. Голубцова с комментированным переводом и анализом изданного в 1898 г. классического труда С. Мюллера, И. Фейта и Р. Фруина «Руководство для упорядочения и описания архивов», а также публикацией подборки документальных материалов «Архивная терминология» с изложением взглядов ленинградских архивистов и замечаниями на них В. В. Шереметевского(96). Но уже с 5–го выпуска к ведущим публикациям наряду с вышеуказанными официальными документами начинают относить материалы типа «Топографические указатели к архивным фондам», «Учет архивной работы», «Выбор зданий под архивохранилище» и т. д.

Вряд ли случайным совпадением можно объяснить то, что буквально накануне произошедшего «переворота» в ориентации публикационной политики журнала в его двух выпусках (№ 2 и № 3–4 за 1925 г.) были опубликованы программные статьи руководителя Главархива М. Н. Покровского под названиями соответственно «Политическое значение архивов» и «Архивное дело в Рабоче-крестьянском государстве».

Напомним основные тезисы обеих статей, поскольку, как показывает последующий анализ, именно они способствовали ликвидации архивоведения как науки и подмене ее теорией и практикой архивного дела.

В выступлении на открытии 21 декабря 1924 г. архивных курсов при Центрархиве РСФСР, опубликованном в «Архивном деле», М. Н. Покровский заявил (приведем выдержку, чрезвычайно важную в контексте последующего — на протяжении нескольких десятилетий — отрицания за архивоведением статуса самостоятельной науки): «Теперь, товарищи, из совокупности всего, что я говорил, вы поймете, почему нам нужны такие курсы, где бы преимущественно марксисты и коммунисты готовились технически овладеть нашими архивами. Мне остается только напомнить вам, что говорил Владимир Ильич... об истории техники, а архивное дело — техника (выделено нами — Т. X.)... Всей этой техникой необходимо овладеть, только не думайте, что это ужасно трудное дело. Наши археологические институты создавали прежде целые архивные отделения, где учились по 3–5 лет. Это было просто некоторое раздувание своего собственного дела, естественное, поскольку этим делом ведали теоретики-специалисты, которые смотрели на жизнь в лупу и которым казалась всякая мелочь важной... Вот почему мы считаем, что годичного курса за глаза достаточно, чтобы подготовить человека вполне к выполнению его задачи, а задача эта в теперешней обстановке является прежде всего задачей политической»(97).

Конкретизируя характер этих задач по отношению к архивистам, Покровский свел их к двум. Первую он назвал разборкой перенакопления, т. е. определением того, что из очень старых документов можно в настоящее время уничтожить. Он пояснил — лет через 50 такое уничтожение будут считать, вероятно, варварством, но сейчас иначе поступить нельзя. Разборка документов — одна из очередных задач Центрархива.

В отсутствие научной теории экспертизы ценности документов такое участие Центрархива вылилось в грандиозные по своей разрушительной силе макулатурные кампании, ход и последствия которых рассмотрен нами подробно в монографии «История Отечества и архивы»(98). Второй задачей Покровский назвал выявление в архивах и публикацию тех документов, которые представляют собой «то оружие, при помощи которого рабочий класс вел, ведет и будет вести борьбу со своим классовым противником»(99).

Выступая в марте 1925 г. на съезде архивных деятелей РСФСР, М. Н. Покровский еще более политизировал содержание архивоведения: «Пустыми являются всякие страхи, будто коммунизм может где-нибудь, и в частности в архивах, убить науку. Наоборот. Коммунизм, идущий под знаменем научного социализма, т. е. под знаменем наиболее совершенного, передового обществоведения, — а архивы хранят главным образом документы по обществоведению — этот коммунизм самым плодотворным образом может и должен подействовать на всякую науку и в особенности на архивную работу, и он уже подействовал»»(100).

Итак, наука об архивах отождествляется с архивной работой, от которой «уже прет здоровым коммунистическим духом» (выражение Покровского), и сводится к «коммунистическому обществоведению». Теперь даже вопросы архивной техники отходят на задний план; главная задача архива — «должен [своими публикациями] выполнять известную политическую работу»(101). Таким образом была разрушена научно-теоретическая основа архивоведения, и оно превратилось в некое подобие узкопонимаемой эдиционной археографии, т. е. в издание сборников тенденциозно подобранных документов и выдержек из них, иллюстрирующих те или иные руководящие политические тезисы.

Типичной для такого отношения к архивоведению является статья С. Маркова «К итогам научной работы архивных органов в 1940 г.», опубликованная в предпоследнем довоенном номере журнала «Архивное дело». В ней вся научная работа органов за два года сводится к перечню изданий сборников документов, «отражающих триумфальное шествие советской власти на всей территории Советского Союза». Характерна для публикаций подобного рода концовка статьи С. Маркова: «Борьба за дальнейшее повышение идейного и политического содержания научной работы во всех без исключения архивных планах должна протекать на основе выполнения указаний XVIII партсъезда и XVIII партконференции, а также указов Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня и 10 июля 1940 г. об укреплении трудовой дисциплины и всемерном улучшении организации труда... Залогом наших успехов является то внимание, которое партия, правительство и наш народный комиссар т. Берия оказывают нашей работе»(102). Примечательно, что в этом же номере в одном и том же разделе «Научно-методический отдел» публикуются статьи проф. С. Б. Веселовского «Вопросы научного описания писцовых, дозорных и переписных книг Московского государства XVI–XVII столетий» и инженера Н. Крапухина «Единая система учета и хранения технических материалов».

Таким образом, с середины 20–х годов архивоведение как наука об архивах политизируется, вытесняется на периферию отечественной истории, сводится к эдиционной археографии и к разработке и изложению технических правил, нормативов и инструкций.

Последней работой, в которой вопросы архивной терминологии выделены в особый раздел, предваряющий, как это должно быть свойственно фундаментальному исследованию, весь последующий анализ, является, по нашим наблюдениям, изданная в 1935 г. книга Г. А. Князева «Теория и техника архивного дела»(103). Раздел занимает сравнительно небольшой объем (18 страниц из 122), перенасыщен техническими и устаревшими терминами (наряд, разряд, сборник — единица хранения, и т. п.), но в нем не упоминается понятие «архивоведение». По отношению к другим терминам, по словам Н. А. Фомина, первого рецензента этой работы, «при значительном уточнении их значения... ему (Князеву) все же не удалось в необходимой степени разрешить этот вопрос»(104).

Отметим, что Г. Чабров, выступивший в середине 30–х годов против применения принципа происхождения в советском архивном деле, одновременно отозвался об архивоведении как о «неуклюжем» термине.

В 1940 г. И. Ф. Колесников констатировал окончательное разделение, а точнее разрушение, целостного содержательного наполнения термина «архивоведение»: «Будучи вспомогательной исторической дисциплиной для истории, архивоведение в своем целом, т. е. история архивов и архивного дела (архивоведение в узком смысле слова «Archivwissenschaft») и «теория и техника архивного дела» (архивоведение, Archivkunde), является основною в архивной работе, так же, как история учреждений, с которой оно тесно связано происхождением архивов»(105).

Одна из последних серьезных попыток определить теоретическое наполнение термина «архивоведение» была предпринята К. Г. Митяевым и другими участниками конференции историков-архивистов СССР, состоявшейся 1–3 июня 1943 г. В стенографическом отчете о работе конференции, который хранится в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ)(106), нами выявлен комплекс документов, свидетельствующих о плодотворной работе в этом направлении коллектива Историко-архивного института (частично результаты нашли свое отражение в учебном пособии К. Г. Митяева (1946), машинописная копия которого с правкой И. Л. Маяковского хранится в Центральном муниципальном архиве г. Москвы(107). Интересно, что здесь же находится 3–страничный положительный отзыв на работу Митяева и Маяковского, подписанный 4 ноября 1944 г. начальником Главного архивного управления генералом И. И. Никитинским).

Мы впервые вводим в научный оборот достаточно репрезентативные выдержки из доклада Митяева и выступлений некоторых делегатов исходя из следующих соображений:

1. Работа конференции была в целом показателем высокого уровня отечественной архивоведческой мысли, которого она объективно достигла к середине 40–х годов.

2. Без анализа содержательного наполнения ряда архивоведческих понятий и терминов, которое они получили на конференции, их герменевтический анализ был бы неполным и даже искажающим реальную картину становления и развития науки об архивах в советский период.

3. В отечественном архивоведении, если не считать обзорной статьи В. В. Цаплина, опубликованной в журнале «Отечественные архивы» к пятидесятилетию со дня проведения конференции(108), и нескольких его более ранних сообщений, нет аналитических исследований на эту тему.

4. Перспективы опубликования материалов конференции, несмотря на их большую историческую и научную ценность, представляются нереальными, а доступ к ним, в силу особенностей хранения (стенограмма работ конференции находится в отделе личных фондов РГАЭ, а другая, «официальная» часть хранится в ГАРФ(109), ограничен для широкого круга исследователей.

5. Практически все архивные деятели, которые упоминаются в приводимых нами выдержках из стенографических записей выступлений участников конференции, являются протагонистами отдельных доксографических очерков в нашем исследовании (М. Собакин, Н. Н. Бантыш-Каменский, Н. В. Калачов, Д. Я. Самоквасов, А. С. Лаппо-Данилевский и др.).

6. И, наконец, мысль о преемственной связи советского архивоведения с наукой об архивах прошлых столетий, которая объединяет все выступления, является концептуальной базой нашего исследования.

Итак, как следует из материалов конференции, доцент Историко-архивного института К. Г. Митяев выступил на конференции сразу же после торжественно-официального выступления начальника ГАУ (с июля 1941 г. по январь 1944 г. — УГА) генерала И. И. Никитинского с докладом «Развитие советского архивоведения за 25 лет».

После дежурно-традиционных указаний на то, что архивная теория возникла в результате Декрета от 1 июня 1918 г., Митяев — впервые за многие десятилетия! — назвал среди имен «предшественников, которых могут с гордостью отметить в дни своего юбилея советские архивисты», имена А. Почайнова, М. Собакина, Н. Н. Бантыш-Каменского, А. Ф. Малиновского, П. М. Строева, Н. В. Калачова, Д. Я. Самоквасова и многих других. Причиной «крайней неравномерности разработки отдельных проблем архивоведения» он назвал «децентрализацию архивного дела, которая, парализуя возможность научного общения, распыляя научные силы, делала неосуществимым создание системы научных представлений в области архивоведения». На первом этапе развития русского архивоведения, по мнению Митяева, «центральной фигурой является ученый археограф. Работа над актовым материалом предопределила и развитие на русской почве целого цикла так называемых вспомогательных исторических дисциплин, составивших вместе с археографией начальное ядро архивоведения».

С нашей точки зрения, введенный термин («начальное ядро архивоведения») чрезвычайно удачен. С учетом того, что Митяев определяет его хронологические границы XVIII–второй половиной XIX в., это полностью совпадает с нашим понятием «эмпирическое архивоведение».

Нужно отдать должное научной эрудиции Митяева, который определил проект Собакина, появившийся в XVIII в., как «первую ласточку в постановке новых проблем архивоведения, главным образом в отношении организации документальных материалов и внутреннего устройства архивов». К сожалению, позднее, вплоть до появления работ А. В. Чернова и Г. А. Дреминой по истории РГАДА в конце 50–х годов, его имя вновь исчезает из историко-архивоведческой литературы, и на смену ему на первый план выходит имя Г.-Ф. Миллера.

К. Г. Митяев затем перечисляет имена крупнейших теоретиков-архивоведов, заложивших основу теории архивного дела в дореволюционной России: Н. В. Калачова, Д. Я. Самоквасова, С. А. Белокурова, В. В. Шереметьевского, А. С. Николаева, Н. Н. Оглоблина и И. Л. Маяковского (сам Маяковский не только присутствовал на этой конференции, но и слушал доклад Митяева, участвовал в подготовке конференции и даже выступил на ней. — Т. X.). Вывод Митяева достаточно неожиданный, если следовать логике приводимых им фактов: «Дореволюционные ученые не создали архивоведения как определенной системы знаний». Но он вполне укладывается в русло мифа, согласно которому наука об архивах возникла только после «ленинского» декрета от 01. 06. 1918 г.

Следующий этап развития архивоведения Митяев объясняет развертыванием в основных центрах архивной жизни — Москве и Ленинграде деятельности «по нащупыванию новых методов работы над документальными материалами». «Особенно оживленно, — указывает он, — основные вопросы архивной теории обсуждались в связи с попытками определения важнейших терминов. С такими терминами, как «архивные материалы», «архивный фонд», «разряд», «единица хранения» и другие, не могли не связываться основные теоретические вопросы в области организации документальных материалов. Вместе с тем работы по архивной терминологии ярко демонстрируют отсутствие единого научного метода (Митяев имеет в виду марксизм-ленинизм. — Т. X.), буржуазные влияния, часто некритическое отношение к взглядам архивистов Запада»(110). К сожалению, именно акцент на созданную К. Г. Митяевым научную дисциплину «Документоведение» и критику методологии «буржуазных специалистов» привел к выхолащиванию архивоведческой части подготовленного им в 1944 г. учебника, вышедшего в 1946 г. под названием «Теория и практика архивного дела», в котором значительное место отведено разделу «Общее документоведение»(111).

Важное методологическое значение имеет указание Митяева: «выход в 1923 году журнала «Архивное дело» знаменует новый этап в развитии советского архивоведения... «Архивное дело» является своеобразной энциклопедией, в которой последовательно отражено развитие архивной теории и практики, так, как они складывались на протяжении последних 20 лет». Существенно дополняет историографию научного архивоведения тезис Митяева о том, что создание в 1930 г. специального высшего учебного заведения по архивному образованию — Института архивоведения (позднее — Историко-архивный институт) стало отражением не только сильно возросших потребностей в высококвалифицированных специалистах архивного дела, но и свидетельством определенных достижений в области архивной теории. Он подчеркивает, что специальные кафедры института явились в известной мере научными центрами, где должна была сосредоточиться разработка основных проблем архивоведения.

Главным достижением Историко-архивного института — «беспрецедентного по своим задачам, методам и масштабам научной и учебной работы не только в Советском Союзе» — Митяев считает дальнейшее развитие или создание дисциплин, составляющих советское архивоведение.

Приведем дословно его определение и классификацию архивоведческой науки советского периода: «Этими дисциплинами являются, с одной стороны, давно уже обособившиеся в качестве самостоятельных курсов — история и организация архивного строительства, цикл вспомогательных исторических дисциплин, археография и, с другой стороны, архивоведение».

К комплексу дисциплин, получивших название «Архивоведение», Митяев относит «следующие вопросы» (так в тексте. — Т. X.):

а) общее документоведение;

б) организация и использование документальных материалов — их классификация и систематизация, экспертиза, каталогизация, описание, централизованный учет и порядок использования;

в) технология документального хранения — архивные здания, режим хранения, реставрация и консервация;

г) производственная работа архивов — планирование, учет, организация труда, инструктаж, инспектирование;

д) организация, хранение и использование специальных видов документальных материалов (изобразительных, звуковых, а также, применительно к содержанию, экономических и др.). Как видно, деление дисциплин на «архивоведческие» и «неархивоведческие» является, по крайней мере, спорным.

Особенное возражение вызывает вычленение из состава архивоведения такого предмета, как история и организация архивного строительства. Тем не менее предложенная Митяевым схема отражает достигнутый к середине 40–х годов уровень развития архивоведческих знаний и уже поэтому заслуживает внимания. Кстати, разъясняя причину выделения дисциплины «История и организация архивного дела» за пределы архивоведения, он ссылается на то, что по своей сути она является специфической частью истории государственных учреждений в том виде, в каком она сложилась в Историко-архивном институте усилиями проф. А. Н. Сперанского и его учеников, которые изучают историю фондообразователей.

Справедливости ради, отметим, что чуть позднее сам Митяев разъясняет: «...история архивного строительства не только и даже не столько история архивных учреждений и их развития, сколько история отдельных документальных комплексов, в которые сложились наши архивы... Без такого изучения разрешение многих проблем, связанных с комплектованием состава документальных материалов ГАФ, оказалось бы совершенно невозможным»(112). С нашей точки зрения, путаница в определении состава архивоведения как науки объясняется распределением учебных дисциплин по кафедрам Историко-архивного института, вокруг чего в институте всегда велись ожесточенные споры(113).

Отголоски этих дискуссий нашли свое отражение в разделе, где Митяев требует от сотрудников кафедры вспомогательных исторических дисциплин во главе с проф. А. Н. Сперанским (Н. В. Устюгова, Л. В. Черепнина, С. Б. Веселовского, В. К. Лукомского и И. Ф. Колесникова) «приближения в отношении изучаемых материалов к нашим дням в целях создания дипломатики, сфрагистики, геральдики, нумизматики и т. д. советской эпохи». В итоге К. Г. Митяев приводит сохраняющее свою актуальность определение архивоведения как «системы научных знаний, объединенных не только общим предметом, но и методом». К сожалению, именно на трактовке методической основы советского архивоведения в наибольшей степени сказались мифологемы, присущие тому времени.

Так, например, в своем выступлении К. Г. Митяев называет Положение о ГАФ, опубликованное в 1941 г., «обобщающим выражением достижений архивной теории». Основываясь на этих достижениях, он категорически осуждает и отвергает «господствующие в буржуазном архивоведении теории принципа происхождения (provenienzprincip) и принципа уважения к фонду (respect des fonds), давно ставшие фетишизированной догмой».

«Рациональное зерно этих принципов, — утверждал Митяев, — было затеряно в ворохе формалистических наслоений, приведших к фетишизации указанных принципов». Аргументировал он свою точку зрения вполне в духе 30–х годов прошлого столетия: «Что касается отмеченных выше принципов, то при ближайшем рассмотрении оказалось, что они нередко используются в целях, не имеющих ничего общего с научно-методической организацией материалов и заключающихся в защите самого обыкновенного принципа частной собственности»(114).

Взамен «буржуазных» принципов Митяев предлагает шире внедрять исторический метод организации документальных материалов, который преследует цель «не организации ради организации, а интересы социалистического строительства, советской исторической науки». В связи с этим он объявляет несостоятельным и пресловутый «научный объективизм, буржуазный по форме и существу».

В основу классификации и систематизации документальных материалов, по мнению Митяева, следует положить «марксистско-ленинскую периодизацию исторической науки» (так в тексте. — Т. X.), согласно которой оказалось возможным подразделить документальные материалы внутри отдельных исторических периодов в соответствии с состоянием и уровнем производительных сил и производственных отношений, причем не только по их происхождению (на архивные фонды), но и по назначению (средства фиксации — «документирование» явлений и средств связи), по технике воспроизведения (звуковые, изобразительные) и ряду других признаков(115).

Заключение доклада полностью противоречит его началу, где советское архивоведение характеризовалось как основанное на преемственности научных традиций прошедших столетий. Митяев просто цитирует знаменитый лозунг И. В. Сталина, в свое время приведший к «спецеедству» и повальным репрессиям среди ученых старшего поколения: «Передовая наука — это наука, люди которой, понимая силу и значение установившихся в науке, традиций и умело используя их в интересах науки, все же не хотят быть рабами этих традиций, которая имеет смелость, решимость ломать старые традиции, нормы, установки, когда они становятся устарелыми, когда они превращаются в тормоз для движения вперед, которая умеет создавать новые традиции, новые нормы, новые установки»(116).

Тем большее восхищение вызывает научное и человеческое мужество упомянутого в докладе И. Л. Маяковского(117). Он взял после Митяева слово, чтобы дополнить список создателей отечественного архивоведения новыми именами. Помимо Калачова и Самоквасова он назвал имя И. Е. Андреевского, директора Петербургского археологического института, который также работал над проектом архивной реформы. Напомним, что имя Андреевского — автора исследований по «Полицейскому праву» и преподавателя историко-юридических дисциплин наследникам царя — было под запретом в советской историко-архивоведческой литературе. Далее Маяковский специально остановился на характеристике еще одной одиозной для советской науки фигуры — Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского: «Вчера Иосиф Илларионович (начальник ГАУ НКВД Никитинский. — Т. X.) упомянул, между прочим, Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского.

Я, как его ученик в пору еще его молодости, тоже хотел бы упомянуть о нем.

Надеюсь, что присутствующий здесь товарищ Андреев, тоже его ученик, только в более позднюю пору, вероятно, коснется деятельности после Октябрьской революции этого крупнейшего ученого-эрудита».

Далее он особо отметил заслуги А. Е. Преснякова в становлении науки об архивах: «Можно прямо сказать, что Александр Евгеньевич Пресняков, всем нам хорошо известный талантливый исследователь-историк... был первым инспектором советского архивного дела.

Затем он стал руководителем научно-теоретического отдела. Вот, это был первый очаг, первый центр научной мысли, возродившийся и приобретший огромный размах после Октябрьской социалистической революции.

Я не могу без волнения вспомнить, как А. Е. Пресняков сумел привлечь к теоретической работе по архивоведению всех историков тогдашнего времени — и историков старых, и историков молодых.

Именно под руководством А. Е. Преснякова впервые начали разрабатываться те вопросы, которые сегодня перечислил в своем докладе К. Г. Митяев... Затем появились курсы — раньше в Ленинграде, позднее в Москве, которые также являлись не только очагом повышения квалификации архивных работников, но и очагом самостоятельной работы по развитию архивной мысли, по подготовке фундамента для научного советского архивоведения. Затем, после курсов, с 1920 г., именно благодаря историкам и архивистам, преобразовывается бывший археологический институт, детище Калачова, преобразуется в том смысле, что в нем впервые создается архивный, археографический факультет... Я вспоминаю, что первым деканом этого факультета был тот же А. Е. Пресняков...

Затем институт сливается с Ленинградским университетом, и там продолжается развитие научной архивной мысли. Так было до 1929 г.

С 1929 г. появляется цикл архивных дисциплин в Московском университете. Это продолжается ровно до того момента, как был создан Московский историко-архивный институт.

Как вы видите, непрерывно один за другим возникают очаги, центры, где развивалась архивно-научная мысль» (выделено нами. — Т. X.).

Какие же проблемы разрабатывала эта мысль? — задает вопрос Маяковский и дает на него очень содержательный и точный ответ, в контексте нашего исследования имеющий особенное значение:

«Мысль шла по двум направлениям.

С одной стороны, разрабатывались теоретические вопросы, и разрабатывались неплохо, разрабатывались плодотворно.

Я вспоминаю, и мои современники, наверное, вспомнят, что тогда мы — и под руководством Лаппо-Данилевского, и под руководством Преснякова — разрабатывали вопросы так называемой архивной терминологии.

Это звучит схоластически, а на самом деле — это в основном вопрос «что такое архивный фонд», так что это вопрос не схоластический.

Я вспоминаю, что мы сидели по целым дням, да... и по ночам, и в конце концов теряли голоса — так кричали. <...>

Могу с гордостью сказать... что такое фонд, у нас разработано уже, а буржуазные архивисты еще до сих пор дискутируют этот вопрос.

Другой теоретический вопрос, на котором товарищ Митяев не остановился... это вопрос о размежевании понятий библиотека, музей и архив. <...>

Если вы вспомните литературу западноевропейских буржуазных архивистов, вы увидите, что они перед самой нынешней войной еще дебатировали вопрос о том, что должно храниться в архивах, что в библиотеках, что в музеях. Спорят и к окончательному решению не приходят. А у нас вопрос решен».

И. Л. Маяковский, не вступая в прямую дискуссию со своим учеником К. Г. Митяевым, изложил свою точку зрения, согласно которой «советское архивоведение как наука развивается помимо теоретической и по другой линии. Эта линия — история и организация архивного дела».

При этом он расходится не только в названии дисциплины (Митяев говорил об истории архивного строительства), но и в ее содержательном наполнении.

Как рассказал Маяковский, «мы сначала изучали отдельные фонды. Затем... перешли к изучению истории отдельных архивов. Затем... перешли к построению истории архивного дела». Установив, что здесь наблюдается некоторая закономерность, последовательность, Маяковский резюмировал, придав актуальность своим историческим экскурсам:

«Наконец, наступил такой момент, когда мы не только можем, но и должны изучать историю архивов с древнейших времен, то есть, можно сказать, всеобщую историю архивов».

Заключительная фраза Маяковского также содержала важную архивоведческую мысль: «Нужно, чтобы и историки-архивисты, и историки-исследователи находились в содружестве, в теснейшей кооперации»(118).

Мы завершим цитирование источников, по-разному трактующих герменевтику понятия «архивоведение» и его содержательное наполнение, изложением выступления на конференции доктора исторических наук, заведующего кафедрой вспомогательных исторических дисциплин Александра Игнатьевича Андреева (с июля 1943 г., в 1949 г. его сменил доцент, армейский политработник В. И. Самойлов). Выступление Андреева носило концептуальный характер. Он, в частности, сказал: «В докладе было названо три имени хорошо известных нам архивистов. В последующих выступлениях было названо еще несколько имен, и я думаю, что эти поиски приведут нас к тому, что история нашей науки относится к тому времени, когда впервые появились наши архивы. Наш архивист Николай Николаевич Оглоблин, первый выученик нашего Петроградского археологического института, очень образно дает все эти этапы. Но все эти экскурсы убеждают нас в том, что историю нашего архивоведения следует начинать не с середины XVIII века, а значительно раньше» (здесь и выше выделено нами. — Т. X).

Иначе говоря, А. И. Андреев считает неправомерным начинать историю науки об архивах с петровских времен. Он (в 1943 году!) высказывает еще один важный тезис (к сожалению, в выступлении он только обозначен и не получил дальнейшего развития): «Декрет 1–го июня 1918 года, конечно, не явился так внезапно, как это может показаться, и те большие достижения в области советского архивоведения, о которых говорил здесь т. Митяев, являются дальнейшим шагом в истории русского архивоведения»(119) (выделено нами. — Т. X.).

Затем следует очень глубокий по мысли раздел историографического характера:

«Я хочу остановиться на имени, о котором вспомнили и Максаков, и профессор Маяковский, и профессор Митяев (Митяев был в это время доцентом. — Т. X.) — на имени А. С. Лаппо-Данилевского.

Это имя хорошо известно всем историкам нашей страны. Что же приковало наше внимание к этому человеку?

Я о нем говорю не потому, что он мой учитель, и не потому, что я хорошо знаю всех окружавших его людей, которые не были его учениками, но работали вместе с ним в архивном строительстве.

Это был не только ученый-специалист по русской истории. Это был образованнейший человек и специалист по западноевропейской науке. Это был человек, прекрасно понимающий значение науки Запада для нашей российской науки...

Занимаясь в течение многих лет историей Академии наук, я должен сказать, что... роль Лаппо-Данилевского в смысле организации коллективной работы должна быть выделена особо... Было много таких изданий, вокруг которых ковались кадры историков, и не только историков, а историков-архивистов, которые характерны для того периода развития истории в Академии наук. Лаппо-Данилевскому принадлежит здесь одно из почетных мест. Речь идет не только о работниках Академии наук, но и о работниках того высшего учебного заведения, из которого вышли наши ленинградские архивисты — из Ленинградского университета... Это были многие из тех, кто вошли затем в качестве коллектива работников сначала в Союз архивных деятелей, а затем в Государственный архивный фонд (так в тексте. Очевидно, имеется, в виду, что участвовали в создании ГАФ. — Т. X).

Совершенно ясно, что многие из нас считали его нашим вождем в той работе, которую нам предстояло совершить, хотя никто и никогда в этом плане Лаппо-Данилевского не называл.

Он был уже болен, когда началась действительная архивная работа по проведению в жизнь Декрета от 1–го июня 1918 г. И тут на него главным образом ложилась вся тяжесть первоначальной работы, которую делили с ним как старые, так и молодые архивные работники.

Лаппо-Данилевский был не только организатором работ. Вместе с тем он кое-чему нас солидно научил.

Когда мы начинали свою работу в Союзе архивных деятелей и в Государственном фонде, для нас, историков, имевших уже тогда известный научный стаж, казалось совершенно естественным, что без опыта Запада наша архивная работа невозможна».

Отметим, что Андреев первым (в 1943 году!) назвал Союз российских архивных деятелей без обязательных в то время негативных эпитетов типа «буржуазный», «враждебный Советской власти» и т. п.

Но более важно другое.

Как видим, мысль о необходимости использовать передовой опыт Запада прошла красной нитью через все выступление Андреева. Он будто сознательно бросал вызов словам Митяева, Максакова, Маяковского и других участников конференции о превосходстве советского архивоведения над буржуазным. Так, касаясь системы обучения архивистов в Историко-архивном институте, он еще раз подчеркнул: «Очень полезно в этом отношении оглянуться на опыт Запада, который очень много дает и по этому вопросу. Очень полезно вспомнить о той огромной роли, которую сыграл в истории архивного дела колоссальный, большой опыт, который проделывается в Англии (так в тексте. — Т. X.). Одним словом, моя мысль сводится к тому, что нашему Историко-архивному институту необходимо равняться по тем специалистам учебных заведений, которые готовили архивные кадры на Западе»(120).

Напомним, что именно за апологетику Лаппо-Данилевского и космополитизм Андреева вскоре вынудили уйти из Историко-архивного института(121).

Касаясь далее непосредственно истории создания советской науки об архивах, А. И. Андреев назвал еще одно имя человека, сыгравшего в теории советского архивоведения значительную роль. Это — «энтузиаст советского архивоведения Георгий Александрович Князев... Многие помнят горячие споры, которые происходили в то время, когда ковалось советское архивоведение. Стоит вспомнить, что происходило на 1–й архивной конференции 1921 года, на конференции 1924 года, в декабре месяце, когда у нас были скверные житейские условия, но все мы были воодушевлены некоторыми настроениями, в частности, связанными с той борьбой (это можно сейчас сказать), которая происходила в то время вокруг некоторых вопросов архивоведения»... «Во всяком случае, — так подытожил он свое изложение истории советского архивоведения, — будет правильно сказать, что начало долгого пути, который привел нас к той, в частности, терминологии, которой пользуются, было положено у нас, на берегах Невы». Закончил свое выступление Андреев словами: «По вопросу о тесной связи между историками и архивистами я позволю себе сказать, что это вполне естественно. Я думаю, что эта связь существует, существовала ранее и будет расти. Это бесспорно и несомненно, и в этом залог успеха дела обеих сторон»(122).

Отметим, что, комментируя затруднения, с которыми встретился К. Г. Митяев при дефиниции существа и состава архивоведения, современный знаток архивного дела В. В. Цаплин выдвинул свой вариант, с нашей точки зрения, не менее запутанный, хотя и заслуживающий внимания в силу своей актуальности:

«С учетом современного состояния архивного дела, охватившего различные носители информации, архивоведение, по нашему мнению, целесообразно рассматривать в качестве своеобразной совокупности прикладных научных дисциплин, находящейся на стыке гуманитарных и технических наук. Вспомогательные исторические и ряд других дисциплин в их чистом виде не могут относиться к этой совокупности, но их элементы в преобразованном виде должны найти отражение в соответствующих курсах архивоведения в его узком понимании»(123).

Таким образом, на конференции не был достигнут консенсус только по нескольким вопросам. Главными из них были вопросы о том, что входит в состав советского архивоведения как науки, и о том, в чем состоит его преимущество по сравнению с западным.

С нашей точки зрения, эти вопросы носят, с одной стороны, надуманный характер, а с другой — они взаимосвязаны.

Отсутствие четкого определения сущности «советского архивоведения» вызвано именно стремлением любой ценой найти коренное отличие советского архивоведения от буржуазного.

В 30–е годы эти попытки кончились теоретическим тупиком, но, как видно, соответствующей идеологической установки власти не отменили. Ученые были вынуждены тратить силы и время на бесплодные поиски того, чего нет и не может быть в природе. Приведем в качестве доказательства два примера, как предшественники Митяева уже пытались решить эту задачу.

В процессе подготовки данной монографии был проанализирован ряд учебных пособий по архивоведению, которыми пользовались студенты Историко-архивного института до выхода в свет «Теории и техники архивного дела» Г. А. Князева и «Теории и практики архивного дела» К. Г. Митяева, в которых проблема превосходства советского архивоведения ставилась не так остро.

Первым по времени было издание ЦАУ УССР «Архивоведение», машинописный перевод которого хранится в библиотеке Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета.

Практически на первых же страницах читаем: «Основой, на которой построен наш учебник, есть вопрос о классовом существе советского архивоведения, созданного Октябрьской революцией, о его глубочайшем принципиально классовом отличии от архивоведения буржуазного. Характерной чертой современной буржуазной архивоведческой литературы есть именно то, что ее авторы не признают сколько-нибудь существенной принципиальной разницы между советским архивоведением, советской системой архивного строительства и дооктябрьским архивоведением бывшей России и архивоведением капиталистических стран (выделено нами. — Т. X.). По мнению современных буржуазных теоретиков-архивоведов, Советская власть систему архивного дела перестроила не кардинально, не революционным способом, а лишь реформировала его на основах, разработанных архивоведами еще в конце XIX и в начале XX столетий... С другой стороны, буржуазные архивоведы классовую суть своей науки об архивах маскируют громогласными рассуждениями о специфичности архивоведения, о его мнимой полной объективности, надклассовости аполитичности.

Они фетишизируют архивные материалы как какое-то «объективное орудие общечеловеческой культуры», они буржуазную суть своего классового архивоведения прикрывают теориями о сугубом формализме архивоведческой науки, о присущем ей будто бы «узком техницизме» и т. д.»(124).

И далее:

«Классовый враг... стремится проникнуть в наши архивы, чтобы оттуда проводить свою подрывную контрреволюционную вредительскую работу...

Да и по ту сторону советских границ... [например] в гнезде белобандитской контрреволюционной сволочи в Праге из выкраденных в свое время у нас и вывезенных архивных документов, а также... бумажных фальшивок создан так называемый «русский исторический архив в Праге», основной задачей которого является подготовка, поддержка и защита интервенционистских устремлений международной буржуазии против социалистической страны, борьба с советским архивоведением и советской системой архивного строительства.

...Немецкий архивоведческий журнал (название пропущено. — Т. X.) берет под защиту бывшие губернские архивные комиссии и известного контрреволюционера, закоренелого врага пролетарской диктатуры С. Платонова... за то, что он был идеологическим руководителем таких контрреволюционных архивных организаций, как упомянутые «архивные комиссии», «Союз архивных деятелей» и т. п.»(125).

Приведем пример теоретического уровня рекомендаций архивным работникам этого подлинно «советского» образца архивоведения:

«Задача разборки состоит не в том, чтобы закрепить порядки и даже ошибки делопроизводства, а в том, чтобы максимально приспособить материалы для пользования в социалистическом строительстве». Или: «В каждом конкретном случае разбирать материалы можно либо по принципу происхождения, либо по принципу их содержания»(126).

Автором предисловия и редактором указанного издания был Ф. Герасименко, среди других авторов «проработанных» разделов фигурируют В. Барвинский, В. Веретенников, П. Билык, М. Гливенко, В. Никитин и Н. Премыслер. Учебник является переработанным вариантом аналогичного учебного пособия, подготовленного к изданию еще в 1929 г.

Воинственным духом по отношению к Н. В. Калачову, Д. Я. Самоквасову, А. П. Воронову, Д. Б. Рязанову, С. Ф. Платонову, Д. Н. Егорову, М. К. Любавскому, Ю. В. Готье, И. Л. Маяковскому, О. А. Добиаш-Рождественской, Е. В. Тарле и Союзу РАД в целом проникнут изданный в октябре 1932 г. под грифом «ЦАУ СССР. Институт архивоведения» реферат, составленный преподавателем института В. А. Домбровским по книге В. Гюльназарова «Лекции по архивоведению»(127). Реферат назывался «За марксистско-ленинскую выдержанность в основных проблемах советского архивоведения». Поскольку уровень обвинений в адрес «буржуазных архивоведов» и их стиль не очень отличаются от приведенных выше, процитируем только один показательный, с историко-архивоведческой точки зрения, пассаж, в котором В. А. Домбровский (ответственный работник аппарата ЦАУ и по совместительству преподаватель кафедры архивоведения Историко-архивного института) обосновывает необходимость и целесообразность уничтожения «классово чуждых архивных материалов»:

«Надо считать бесспорным, что революционное правительство Франции в законе 7–го мессидора II–го года очень хорошо... понимало, что во время боя, еще не решенного, нельзя оставлять врагу (т. е. феодалам) возможности овладеть таким сильным политическим оружием, как феодальные документы... Таким образом, позицию революционного Правительства Франции в вопросе об уничтожении феодальных документов надо объяснять с точки зрения политической и революционной, а не «несознательностью» или «недооценкой», как это делает автор вслед за буржуазными архивистами»(128).

На фоне таких изданий по архивоведению научный уровень выступлений на конференции 1943 г. кажется недосягаемо высоким. Это доказывает наш тезис о том, что наука в целом, и наука об архивах в частности, способны к саморазвитию в неблагоприятных условиях.

В период «оттепели» актуально прозвучало определение грузинского архивоведа Ш. К. Чхетии, который дал близкое к нашему пониманию следующее определение сущности архивоведения:

«Архивоведение есть наука, представляющая собой систему знаний об архивах и о принципах их организации... Архивоведение призвано изучить... генезис, развитие и современное состояние архивного дела, оно призвано добиться путем такого изучения знания об архивном деле привести в стройную систему (так в тексте. — Т. X.) и таким образом установить закономерность в развитии как архивного дела в целом, так и составных его элементов... причем, поскольку архивы являются продуктом общественной жизни, изучение истории архивного дела обычно предполагает изучение и этой жизни, точнее, архивоведение изучает историю архивного дела в связи с историей той социальной действительности, которая в процессе общественной жизни породила архивы и архивный материал»(129).

В состав архивоведения помимо истории архивов и архивного дела, методики и техники архивного дела и археографии Чхетия однозначно включал также историю архивоведения, призванную изучать «возникновение и развитие архивной теории, обобщая ее достижения, чтобы на основании их анализа устанавливать новые, более радикальные принципы организации архивов». К сожалению, мнение грузинского архивоведа не было востребовано союзным архивным главком и осталось «похороненным» в архиве архивоведческой мысли.

В архивоведении в целом продолжала господствовать тенденция отнесения архивоведения к числу второстепенных дисциплин узкотехнической направленности, характерная для конца 20–х — середины 30–х годов.

Одними из первых, кто призвал отказаться от отнесения архивоведения к составу различных вспомогательных исторических дисциплин, стали в конце 70–х годов историки-исследователи Л. В. Черепнин и А. А. Зимин. Так, академик Л. В. Черепнин поддержал «широкое» толкование А. А. Зиминым термина «архивоведение», которое впоследствии сам А. А. Зимин предложил называть «специальная историческая дисциплина»(130).

Мысли А. А. Зимина относительно характера архивоведения актуальны и сегодня. В доказательство приведем небольшую выдержку из его статьи «Вспомогательные исторические дисциплины и их роль в работе историков-архивистов»: «Уже нельзя говорить об архивоведении как о вспомогательной дисциплине. Источниковедение, историография и археология, когда-то входившие в комплекс вспомогательных дисциплин, теперь также вряд ли могут названы таковыми. Мне представляется, что термин — вспомогательные дисциплины — уже устарел, ибо он не раскрывает ни того значения, которое имеют в историческом исследовании эти дисциплины, ни того высокого уровня, которого они достигли в настоящее время. Его следует заменить термином специальные дисциплины... Назрело время создания «Энциклопедии специальных исторических дисциплин»... Это должен быть пятитомник, разделы которого посвящены отдельным дисциплинам. В нем нужно поместить многочисленные фактические сведения справочного характера по дисциплинам, которые особенно важны для наших историков-архивистов. Этот пятитомник должен подвести итоги состояния специальных дисциплин в настоящее время и наметить перспективы их поступательного развития в дальнейшем... привлекая для этой цели опытных работников архивов, людей уже с большим жизненным и научным опытом, которые могли бы этот свой опыт теоретически обобщить и сделать достоянием широких кругов исследователей»(131).

К сожалению, к голосам сторонников четко определить возросший статус архивоведения как самостоятельной научной дисциплины архивная общественность не прислушалась. Есть устные свидетельства некоторых участников событий тех лет, что многих из них отпугнул термин «специальный», поскольку тогда он ассоциировался со всем, что относилось к «закрытой», секретно-оперативной и номенклатурной сферам деятельности органов власти.

В. А. Савин, специально занимавшийся анализом структуры учебных пособий по архивоведению, издававшихся с 1935 по 1958 г., пришел к однозначному выводу: «Учебная литература в рассматриваемый период «дрейфовала» в сторону практического применения. Постепенно исчезали теоретические, научные изыскания. В целом и в частностях ориентация шла на подготовку сугубых профессионалов-практиков с вытеснением общетеоретических рассуждений, даже обеспечивающих практику архивных действий. В учебных пособиях находили воплощение имеющиеся методические пособия и организационные решения, вплоть до выхода «Основных правил работы государственных архивов» они служили сводом технических указаний по архивным технологиям»(132). Можно только добавить, что оба издания учебника «Теория и практика архивного дела в СССР» (соответственно — 1966 и 1980 гг.) немногим отличаются по своему содержательному наполнению от того, что В. А. Савин называет сводом технических указаний по архивным технологиям, а в последнее время предлагается увековечить под наименованием «технологическое архивоведение». В последнем издании учебника вопросам истории теоретической мысли архивоведов не нашлось места, ей посвящены от силы 7 (семь!) строк на с. 10 и это — практически все, хотя учебник содержит 335 страниц текста и состоит из 16 глав и более чем семидесяти параграфов. Кажется, это уникальное явление даже для советских учебно-научных изданий. В обширном списке рекомендованной и использованной литературы нет ни одного (подчеркиваем — ни одного!) названия работ дореволюционного периода и времени расцвета теоретической мысли в России первых послереволюционных лет. Самые ранние в этом списке по времени издания относятся к 1935 г. (специальные работы по методике описей архивных материалов Н. А. Фомина), а также статья И. Назина и З. Добровой (1937), посвященная критике буржуазного провениенцпринципа, т. е. принципа происхождения, который является ныне общепризнанным в мировой и отечественной практике как основополагающий в построении архивного фонда.

Остается только констатировать, что принципиально нового учебника по архивоведению нет до сих пор, хотя в последних учебных программах по теории и методике архивного дела содержится много нового материала, в основном — фактографического характера.

Положенная в основу нового учебного курса разработанная Б. С. Илизаровым концепция архивов как социальной памяти человечества была еще полтора-два десятилетия назад важным шагом вперед по сравнению с господствовавшим в то время административно-учрежденческим подходом к оценке сущности архивов. Но в настоящее время, с нашей точки зрения, и она нуждается в радикальном пересмотре с учетом современного понимания архивов как самоценного результата деятельности «очеловеченной» природы, т. е. комплексной, живой и динамичной системы естественно-символического фиксирования процесса самосознания человека и осознания им природной среды своего обитания. Однако такая смена научной парадигмы возможна только в рамках принципиально новой науки об архивах.

Как бы то ни было, статус архивоведения продолжал оставаться неопределенным, что до сих пор прослеживается при анализе разного рода энциклопедических словарей и других научно-справочных изданий советского периода, в которых практически полностью исчезают специальные статьи, посвященные архивоведению или науке об архивах, хотя регулярно публикуются статьи, скажем, об археографии, археографической комиссии АН, археографической деятельности и т. д. На наш взгляд, косвенно это может свидетельствовать о той объективной оценке, которая давалась академической общественностью уровню научности теории и практики архивного дела. Так, в Советском энциклопедическом словаре (первое изд. — 1980 г., второе — 1983 г.) дословно повторена следующая дефиниция: «Архивоведение — занимается разработкой методов сбора, систематизации и хранения документов, изучением истории и организации архивного дела». Обращает на себя внимание следующее: в дефиниции умалчивается о том, чем является архивоведение по существу, какое место оно занимает в системе научных знаний. Для сравнения приведем определения из того же Советского энциклопедического словаря понятий «библиография» («научно-практическая деятельность»), «библиографоведение» («научная дисциплина») и т. д.

В работе ведущих ученых ВНИИДАД В. Д. Банасюкевича, А. В. Елпатьевского и М. В. Ларина «Российское и советское архивоведение: попытка сравнительного анализа», опубликованной в сборнике докладов и тезисов выступлений на третьей Всероссийской конференции 25–26 февраля 1999 г. «Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе», впервые дается в сжатом виде современное, четкое и полное определение архивоведения.

Современное отечественное архивоведение — это, по дефиниции авторов, «научная дисциплина, изучающая и разрабатывающая теоретические, правовые и методические вопросы архивного дела, а также историю архивного дела и архивоведения как совокупности теоретических идей и положений». Обращает на себя внимание сходство данного определения с дефиницией Чхетия, хотя в более четком и кратком изложении. Здесь же авторы констатируют, что такое современное понимание отечественного архивоведения практически эквивалентно терминам «архивология», «архивистика»(133).

Мы полностью разделяем такое понимание авторами характера современного архивоведения, но с одним уточнением: в архивном сообществе нет единогласия по существу приведенных в определении исходных терминов. Есть разногласия в отношении того, что представляет собой понятие «научная дисциплина», насколько правомерно разделять само архивоведение на две части, одна из которых «изучает и разрабатывает... теоретические... вопросы архивного дела», а вторая, включенная через союз «а также», изучает и разрабатывает «историю архивоведения... как совокупности теоретических идей и положений».

Если логически следовать данной дефиниции, то мы возвращаемся к архивоведению времен Андреевского и Воронова: архивоведение механически объединяет две неравные части, одна из которых находится при архивном деле и, по определению, обслуживает его, а вторая представляет собой процесс и результат авторефлексии самого архивоведения, т. е. в нашем понимании самостоятельную науку об архивах. Кроме того, термин «архивоведение» вопреки мнению авторов отнюдь не синонимичен терминам «архивистика» и «архивология».

Первый («архивистика») в отечественной и современной архивоведческой литературе используется как обобщающее, достаточно аморфное понятие, включающее и теорию, и методику, и историю, и даже повседневную практику архивного дела. Еще более неправомерно, с нашей точки зрения, отождествлять архивоведение и архивологию.

К сфере изучения второго термина («архивология») автор современного толкования этого термина Е. В. Старостин относит «изучение всего комплекса проблем, связанных с процессом документирования многообразной жизни человеческого общества. «Архивология» представляет собой научную область знаний, которая четко проявляется на стыке источниковедения, архивоведения и исторической информатики, но которой ни первая, ни вторая, ни третья не занимаются, поскольку имеют дело прежде всего с «данностью», с тем, что сохранилось»(134). Отметим, что это определение 1999 г. отличается от определения, которое он дал в 1991 г., поскольку, спустя восемь лет, из дефиниции исключена фигурировавшая прежде задача «выявления и разработки важнейших комплексов источников по истории архивного дела и архивов»(135).

В любом случае, вряд ли можно согласиться с тем, что этот термин «практически эквивалентен» понятию архивоведения, как его определяют специалисты из ВНИИДАД.

Отсутствие современной дефиниции науки об архивах является, на наш взгляд, одной из причин того, что она остается на уровне «технологического архивоведения» и развивается в основном в русле отраслевых планов научно-исследовательской деятельности, главной чертой которых является, как и десятилетия назад, их нацеленность на жесткую регламентацию рамок и характера будущего исследования. То есть остается не преодоленным тот системный недостаток, о котором писали В. Н. Автократов, В. А. Кондратьев и Л. Н. Кривошеее еще в 1963 г.: «Неправильно мыслят те архивисты, которые сводят теорию до уровня методики, задачи которой заключаются в установлении наиболее целесообразных методов и приемов текущей работы... Зачастую не осознается служебная роль методики по отношению к теории, то, что методика — посредствующее звено между теорией и практикой. Если теория разрабатывает принципы, то методика идет по пути их воплощения в жизнь, внедрения в практику»(136).

Иначе говоря, современное отраслевое архивоведение как наука пока не ушло от утилитарно-прагматических принципов, в соответствии с которыми строилась научно-исследовательская и методическая работа в 70–80–е годы.

В доказательство процитируем соответствующие руководящие указания того времени дословно:

«Исходя из задач, определенных Конституцией СССР, советским законодательством, решениями партии и правительства, постановлением Совета Министров СССР от 20 сентября 1978 г., Главархивом СССР на ближайшую перспективу намечено наибольшее внимание уделить... направлениям: научно-исследовательской и методической работе по проблемам, имеющим народно-хозяйственное значение... Важнейшее значение придается внедрению достижений научно-исследовательской работы и передового опыта в практику... усовершенствованию деятельности делопроизводственных служб министерств и ведомств, разработке соответствующих нормативных документов»»(137).

Прошло два десятилетия.

Изменилось очень многое, включая мировоззренческую парадигму в системе научных знаний. Но в «Информационном бюллетене» Федеральной архивной службы России соответствующий раздел «Отчета о выполнении Основных направлений развития архивного дела в Российской Федерации на 2000–2001 год» по-прежнему озаглавлен «Научно-исследовательская и методическая работа». В качестве приоритетных направлений в нем перечислены «завершение в основном подготовки (выделено нами. — Т. X.) Основных правил работы государственных архивов в Российской Федерации, Основных правил работы с научно-технической документацией в государственных архивах Российской Федерации, Основных правил работы архивов государственных организаций» и т. д.(138)

Как видим, рассмотрение фундаментальных проблем, связанных с функционированием Государственной архивной службы РФ и комплектованием Архивного фонда РФ в условиях различных форм собственности, в том числе с попытками осмыслить изменения в архивном деле в соответствии со сменой парадигмального наполнения самого понятия «наука», в число перечисленных направлений научно-исследовательской деятельности не включено. Точнее, они растворены в названии «методическая работа».

Особенно заметно в перечне направлений научно-исследовательского характера отсутствие конкретных задач по подготовке работ фундаментального историко-теоретического характера, если не считать словаря-справочника «Должности, чины, звания и титулы России (конец XV в.–1917 г.)». Именно такой отраслевой подход к содержанию науки об архивах, исключающий историко-теоретическую глубину исследования, сказался на отношении подавляющего большинства современных историков к самому термину «наука об архивах».

В самом деле, сведение научно-исследовательской работы к методической, а методической соответственно к «выработке на основе общих правил и рекомендаций наиболее целесообразных в конкретных условиях методов и приемов практической работы, определению конкретных путей внедрения в практику достижений научных исследований и установлению Герменевтика понятий «архивоведение» и «наука об архивах» нормативных требований»(139) лишало архивоведение права на статус самостоятельной научной дисциплины в системе гуманитарных наук.

В заключение приведем высказывание академика Д. С. Лихачева, имеющее важное методологическое значение: «Наука — это многоэтажное здание. Как и всякое здание, она имеет фундамент — материал, который наука изучает, потом есть первый этаж — непосредственное изучение этого материала, а над ним возвышаются этажи «проблем» и «теорий», обобщений и гипотез... Здание может быть одноэтажным, без второго этажа, но здание не может начинаться со второго этажа. Первый этаж всегда должен быть. Поэтому люди рукописей и люди голых теорий не равноценны. Первые могут существовать без вторых, но «проблемщики» в чистом виде — это строители воздушных замков, стремящиеся воздвигнуть верхние этажи без первых...»(140).

В настоящее время у нас есть великолепное, но «одноэтажное» здание — архивное дело и «традиционное» (технологическое) архивоведение. А также есть некое подобие «воздушных замков», «крыш» без стен и фундамента, ярчайшим примером которых является идеологизированная в советские времена «теория» архивного дела, т. е. совокупная мифологема, которая еще не подверглась основательному анализу практически ни в одной из обобщающих историко-теоретических работ по архивоведению.

Как мы уже указывали неоднократно, с нашей точки зрения, это связано с тем, что до настоящего времени, несмотря на прозвучавшие еще в 80–е годы прошлого века предостережения В. Н. Автократова против антинаучного разделения архивоведения на историю и теорию архивного дела, положение здесь меняется медленно. Практически не услышанным остается имеющий фундаментальное значение его вывод о том, что «архивоведение — историческая научная дисциплина, изучающая теорию и методику работы с архивными документами и организационные вопросы архивного дела, а также его историю»(141).

Отметим, что в понятие «историческая» В. Н. Автократов вкладывал особый смысл, который мы восстановили при публикации его классического труда «Теоретические проблемы отечественного архивоведения» (1980) на основе анализа исходного, рукописного текста его докторской диссертации, подвергшегося самоцензуре при ее представлении на утверждение ВАК: «Признание исследуемой дисциплины исторической не означает, что ее по-прежнему следует считать вспомогательной дисциплиной исторической науки. Обладая развитым понятийным аппаратом и сложной теоретической структурой, она выступает как относительно самостоятельная область исторического знания и познания. В числе ее задач обеспечение запросов историков — важнейшая, но не единственная задача. Однако объект, предмет и методология архивоведения историчны»(142). Здесь же автор отмечает ограниченность существующего в литературе традиционного определения архивоведения как комплексной дисциплины без указания того, «к какому классу наук оно относится». Убедительно доказав несостоятельность отождествления архивоведения со всей научной проблематикой, обеспечивающей развитие архивного дела, Автократов пишет: «Новым и более предпочтительным является предложение автором данной работы согласиться с наличием (фактически существующих) нескольких научных дисциплин архивного цикла: «собственно архивоведения» (в нашей терминологии — «методико-технологического» архивоведения. — Т. X.) и субдисциплин — архивоведения НТД и архивоведения КФФД (кинофотофоно-документов, в настоящее время к ним добавляется архивоведение электронных архивов. — Т. X.), а также естественно-научной теории архивного дела» (выделено нами. В нашем понимании — это «историческое архивоведение».Т. Х.)(143).

Отметим, что даже в работе, относящейся к концу 70–х годов прошлого века и опубликованной (частично) в 1980 г., автор уже полностью отдавал себе отчет, что такое деление тем не менее сужает познавательное пространство собственно архивоведения до «проблематики письменной (текстовой) документации, исследующейся на базе понятия происхождения информации». Кроме того, исходя из такого, во многом вынужденного, подхода автор сознательно отказывается рассматривать вопросы истории архивного дела и развития архивоведческой мысли, а также заслуживающие самостоятельного исследования специфические вопросы архивоведения документов личного происхождения, ограничивая свою задачу теоретическим анализом деятельности государственных архивохранилищ в 1960–1970–е годы(144).

Есть основания полагать, что, судя по его последующим журнальным публикациям и оставшемуся неизданным рукописному наследию (ГАРФ. Ф. 10 018. Оп. 1), краткую характеристику которого мы приводим в нашем предисловии к книге «В. Н. Автократов. Теоретические проблемы отечественного архивоведения»(145), ученый намеревался свести воедино «собственно архивоведение» и «естественно-научную теорию архивного дела» в целостную науку об архивах. Но преждевременная смерть прервала эту работу.

В настоящее время актуальность восстановления целостного подхода к интеграции архивоведческих знаний на основе сочетания исторического и теоретического подходов вновь выходит на первый план. Об этом свидетельствуют запросы архивистов-практиков с мест, а также ряд публикаций в специальной и профессиональной литературе. Так, заметным явлением в архивоведении последних лет стали острые публикации по частным проблемам архивоведения(146). Для многочисленных работ этого типа характерно практически полное отсутствие анализа опыта деятельности отечественных архивистов дореволюционного периода или, скажем, периода расцвета исторического краеведения, стремление к изобретению собственной методики, т. е. к возведению «крыши» без «фундамента».

В связи с этим мы выделяем из большого массива архивоведческих работ те, которые носят поисковый, явно выраженный историко-теоретический характер и могут определить новое понимание существа науки об архивах на современном этапе ее развития. К ним относятся прежде всего статьи Т. М. Горяевой и А. Д. Степанского в 35–м выпуске Трудов ИАИ РГГУ(147), а также цикл работ З. П. Иноземцевой(148). Особого внимания, на наш взгляд, заслуживают наблюдения Т. М. Горяевой над прошлым и современным состоянием науки об архивах, изложенные в статье под красноречивым названием «Архивоведение. Новый этап: находки и потери». Ранее эта работа в несколько измененном варианте была опубликована под названием «Принципы и методы архивоведения: новые подходы и оценки» в сборнике «Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе». Симптоматично, что в последней версии статьи (2000) автор ввела в название многозначительное изменение: вместо «новые подходы и оценки» теперь фигурируют «находки и потери». Тем не менее похоже, что общий оптимистический настрой автора не был поколеблен за шесть прошедших лет, хотя, если сравнить тексты обеих статей, перечень нерешенных в архивоведении проблем не убавился — просто несколько сместились акценты.

Так, по утверждению Т. М. Горяевой, уже к 1994 г. «произошел долгожданный поворот в отношении инициативного (активного) комплектования, долго не получавшего поощрения в архивной среде, главным образом — в архивном руководстве»(149). К сожалению, приводимые ею частные примеры такого «поворота» относятся только к сфере «звуковых архивов», т. е. к улучшению работы в узкой области и сведению ее к административно-организационным мероприятиям, а не к его теоретическому осмыслению. Столь же малоубедительным представляется ее утверждение, что «подверглись пересмотру принципы и критерии комплектования и экспертизы ценности документов» (хотелось бы знать, где, когда и кем. — Т. X.). В статье нет доказательств того, что «несмотря на кризисное состояние архивной системы... архивоведение вместе с тем переживает эпоху Ренессанса, приобретая все больше... признаки междисциплинарной науки, сферы общественно-культурной среды» (сферы... среды — так в тексте. — Т. X.).

И далее: «Формируется устойчивое архивное мышление и архивное сознание в самых широких слоях общества. Все это вселяет надежду на появление нового поколения ученых, имеющих полноценное гуманитарное образование (при условии сохранения архивных традиций и профессиональной преемственности) и навыки работы с современными технологическими средствами, способных дать новый толчок развитию архивоведения»(150). Этот тезис перенесен полностью из версии 1994 г. в версию 2000 г., но так и остался чисто декларативным.

Отметим, что на фоне огромного числа перечисленных в обеих версиях статьи общих и частных проблем, стоящих перед находящимся в «эпохе Ренессанса» архивоведением, подобный оптимизм не кажется слишком оправданным. Характерно, что в отличие от небольшого, но убедительного перечня новаторских научно-теоретических работ источниковедов (куда по неизвестным причинам попала относящаяся к 1984 г. работа историка-архивоведа Б. С. Илизарова) подобного рода труды архивоведов отсутствуют — названные в подстрочных примечаниях автором журнальные публикации имеют либо узкоспециальную направленность, либо носят постановочный характер. Следует также учесть наличие в рассуждениях автора логического «заколдованного» круга: появление «нового поколения ученых с полноценным гуманитарным образованием» невозможно без получения фундаментальных архивоведческих знаний, а откуда же их взять до появления столь же полноценной науки об архивах? Ведь «устойчивое архивное мышление и архивное сознание», к сожалению, не формируются сами по себе. Для этого как раз и требуются кадры гуманитарно образованных историков-архивистов. Однако сам призыв Т. М. Горяевой как в 1994 г., так и в 2000 г. остался актуальным. Не случайно он перенесен из текста шестилетней давности в новый вариант статьи почти без изменения.

А. Д. Степанский, похоже, придерживается прямо противоположной точки зрения на те же проблемы. В своих статьях(151) он отстаивает точку зрения, согласно которой необходимо провести четкую демаркационную линию между историей архивов, которая понимается им как частный случай истории учреждений и организаций, и технологическим архивоведением, которое сводится к выработке логической последовательности технологических процессов, первенствующее значение в которых принадлежит описанию. В результате автор приходит к логичному выводу: «По нашему убеждению, архив — это описи (или описания)». Иначе говоря, А. Д. Степанский решительно настаивает на сохранении имеющегося в настоящее время разделения историко-архивоведческих и теоретико-методических дисциплин, цитируя при этом одну из ранних публикаций В. Н. Автократова, датированную 1972 г.

Мы уже отметили, что «зрелый» Автократов был категорически против деления науки об архивах на историческую и теоретическую. Однако А. Д. Степанский рассуждает как археограф. В этом смысле он абсолютно прав.

Действительно, с точки зрения историка-исследователя археографическая обработка документального источника — все, что ему нужно от архива. Однако можно ли сводить работу по выявлению, отбору, систематизации и хранению архивных документов только к подготовке их к использованию? Это давний спор, относящийся еще к временам эмпирического и классического архивоведения времен Н. В. Калачова и Д. Я. Самоквасова, а затем ученых из Союза российских архивных деятелей. С тех пор архивоведение превратилось в комплексную историко-теоретическую науку, из которой нельзя вырвать ни одну из составляющих ее частей. Не случайно сам А. Д. Степанский заключает свою статью многозначительной фразой: «Высказанные соображения вырабатывались применительно к традиционным архивам. Насколько они годятся для архивов технотронных — надо думать». Здесь нельзя не согласиться с автором. Действительно, надо думать.

Доказательством перспективности и плодотворности углубленного понимания сути науки об архивах может служить, на наш взгляд, работа участников секции Российского общества историков-архивистов по научным проблемам архивоведения и археографии (руководитель В. А. Сидорова), которые на протяжении многих лет инициируют необходимость «изменения подходов, отношения, взглядов архивной теории и архивной практики на проблему сохранения какого-то минимума данных о каждом человеке, не напрасно прожившем на земле», чтобы «проститься с ложным убеждением о том, что если мы отберем на постоянное хранение дела «сильных мира сего» и какой-то процент остальных, то выполним свою задачу»(152).

Очевидно, наука об архивах на современном этапе продолжает свое развитие и поэтому герменевтическое исследование существа происходящих изменений должно оставаться в поле зрения архивоведов.

В данной главе мы ограничились только приведением доказательств обусловленности этих изменений конкретными социально-историческими условиями среды бытования терминов «архивоведение» и «наука об архивах», а также описанием динамики их содержательного наполнения применительно к теме настоящего исследования.

Глава 2: От эмпирического архивоведения к основам науки об архивах

При определении хронологических рамок истории становления науки об архивах автор исходит из общепринятой в науковедении концепции о стадийном развитии всякой системы научных знаний в процессе освоения мира и самопознания человека: от эмпирического этапа до уровня теоретического осмысления накопленных данных.

Применительно к теме нашего исследования мы опираемся на важное в методологическом плане замечание В. Н. Автократова о том, что переломным моментом (или, в нашей терминологии, «точкой бифуркации», соответствующей введенному В. П. Козловым понятию «проблемное звено архивоведения») было «решение, принятое в 1918 году участниками реформы архивного дела, о выборе исторического (фондового) принципа в качестве основополагающего»(1).

Здесь же содержится утверждение, что в XVIII–XIX вв. ученые архивисты видели своей задачей разрушение исторических фондовых структур и замену их формально-логическими (коллекционными) структурами, теперь это отвергалось. Архивоведение обратилось, говоря языком методологии науки, к классификации по естественному, «внутреннему» признаку, сообразно закону фондообразования. В задачу ученого не входил поиск ответа на вопрос, почему произошел такой «революционный» переход.

В процессе герменевтического анализа нами было установлено, что он был связан с углублением понимания двойственной природы архивов и корреспондирующим с ним расширением понимания объекта и предмета науки об архивах.

Детальный анализ того, кем, когда и почему осуществляется переход от эмпирического к классическому этапу становления науки об архивах, в архивоведческой литературе производится впервые. Наша задача не специальное исследование деятельности того или иного архивохранилища. Речь идет именно о выявлении вклада конкретных архивистов и архивоведов в становление и развитие архивоведческих знаний.

Эмпирическое архивоведение

Исходя из методологии, предполагающей целостный подход к истории архивов и архивоведческой мысли, главной чертой смены этапов в процессе становления науки об архивах является уровень свободы, обеспечивающей возможность саморазвития названных социокультурных феноменов. При таком подходе эмпирический характер архивоведения характеризуется максимумом несвободы развития архивов, их незащищенностью перед произволом представляющих органы власти чиновников, а в архивоведении признанием приоритета потребительско-утилитарных качеств архивов перед объективно-ценностными.

Для того чтобы наглядно представить себе действие принципа целостного подхода на практике, приведем составленные нами на основании имеющейся историко-архивоведческой литературы очерки истории крупнейших архивных собраний допетровской Руси. Но прежде определим, насколько оправданна точка зрения, в соответствии с которой уже в IX, максимум — в XI–XII вв., задолго до петровских преобразований на Руси, существовали, если не по названию, то по своей сути, архивы? Дело в том, что в отношении данного вопроса мнения исследователей расходятся. Так, полемизируя с нашей точкой зрения, выраженной в статье «От архивоведения к архивософии»(2), о месте и роли архивов во всемирно-историческом процессе развития самосознания человека, ведущий современный специалист в области архивоведения А. В. Елпатьевский, поддерживая мнение ряда авторов исследований по архивному делу, практически однозначно объясняет появление архивов как таковых целенаправленной политикой государства по их созданию. Таким образом, он связывает процесс их создания, по-видимому, с институционализацией в Генеральном регламенте Петра I. Отнеся наш подход к генезису архивов к сфере Божьего, а свой подход обозначив соответственно как кесарев, он в рамках вечной дилеммы о кесаревом и боговом больше склоняется перед кесаревым началом. А именно, утверждая, что административно-учрежденческий подход существует в России самое позднее с Петра Великого, А. В. Елпатьевский смешивает, на наш взгляд, историко-конкретные концепции содержания архивного дела, неоднозначную суть самих архивов и политику государства в области архивного строительства. Это лишний раз доказывает необходимость тщательно сверять терминологический аппарат оппонентов, прежде чем начинать дискуссию(3).

Однако академик А. И. Соболевский в своем курсе лекций «Славяно-русская палеография» однозначно относит собрания рукописных книг, а также правительственных и частных грамот (документов) XI–XIV вв. к категории архивов (новгородский архив, псковской архив, архив московских князей, архивы митрополитов, епископов, монастырей, церквей и т. д.)(4).

С другой стороны, B. C. Иконников считал необходимым различать древние библиотеки и архивы. В отличие от княжеских, церковных и монастырских библиотек и собраний памятников письменности, появление которых он датирует временем Ярослава I, первое известие о Московском архиве он относит только ко времени Ивана III и Василия Ивановича. Ссылаясь на соответствующую опись, помещенную в Актах археографической экспедиции (Вып. 1. № 289), он пишет: «Можно думать, что систематическое собрание материалов в княжеском дворце установилось уже при Иване III, так как большая часть дел, упоминаемых в этой описи, начинается с этого времени»(5).

И. И. Зубарев в своем введении к «Сборнику статей по архивоведению» утверждал, что «с Петра Великого начинается на Руси, если можно так выразиться, новая эра в архивном деле». Но при этом нужно иметь в виду, что следующей эпохой в развитии архивного дела он считал наступившую в 1869 г. «славную эпоху Калачова»(6), т. е. понимание эры и эпохи у него носит довольно импрессионистский характер.

Как уже указывалось, Е. В. Старостин в работе «Архивы России» в отдельной главе «Методология истории архивов: периодизация» излагает тезис о том, что «первый этап [развития архивного дела в России]... в начальной стадии почти адекватен западноевропейскому» и заключает его, не приводя достаточного обоснования, в хронологические рамки X–XVI, XVII вв.(7)

На наш взгляд, истоки противоречий в определении хронологии генезиса архивов кроются именно в отсутствии научного консенсуса по отношению к употреблению терминов «архивы», «архивное дело». На это обратил внимание еще И. Л. Маяковский, который отдельную главу «Архивы до-Московской Руси» в труде «Исторический очерк архивного дела в России» (М., 1920) предварял следующим замечанием: «Нити преемственности русских архивов возводятся обычно не дальше приказных архивов Московского государства, и корни их кажутся не достигающими глубин Киевской Руси. В курсах по архивоведению обыкновенно указывалось на то, что древняя Русь не знала письменного делопроизводства, и, следовательно, ни о каких архивах в ней и речи быть не могло. В виде исключения отмечался архив в Пскове, известный под именем Ларя св. Троицы, существование которого объяснялось особыми местными условиями, а именно развитием юридической письменности вследствие оживленных торговых сношений с немцами.

Между тем в наших исторических и юридических памятниках мы можем найти ряд указаний на то, что архивы существовали уже в древней Руси не как исключительный, а как обычный институт (выделено нами. — Т. X.), если только не искать в таких архивах актохранилищ в современном строгом смысле этого слова. <...> Такими хранилищами в до-московской Руси были не княжеские учреждения, слишком непостоянные и потому ненадежные, а храмы и монастыри как центры всех тех сторон жизни, которые творили тогдашнюю письменность»(8).

Для нас здесь очень важным представляется брошенное вскользь Маяковским замечание о сторонах жизни, которые творили письменность, и о связи письменности с возникновением потребности в архивах. Бытийно-онтические аспекты жизнедеятельности человека порождали потребность в фиксации следов его пребывания на земле, хотя, естественно, он сам еще не осознавал этого.

Сам Маяковский, впрочем, придерживался необычной, оригинальной точки зрения, созвучной современному синергетическому толкованию сути архивов. Так, настаивая на необходимости в процессе поиска особых архивохранилищ в до-московской Руси отказаться от разграничения понятий «документы» и «книги», он писал: «Древнерусский человек и на те и на другие смотрел с одной и той же чисто практической стороны: если какая-либо «духовная», или «порядная», или «заемная» и тому подобные грамоты являлись удостоверением и укреплением его права здесь на земле, то всякая религиозно-нравственная книга была для него таким же ограждением его права в загробной жизни...»(9). К сожалению, в донаучный, эмпирический период развития архивного дела это проявлялось и в том, что соответствующие документы и рукописные книги стали корректировать и даже уничтожать, чтобы восстановить свои права как на Земле, так и на Небе.

Это относилось и к летописям, продолжалось в архивохранилищах допетровского времени, прошло через регламенты и канцелярские правила послепетровского времени и было осознано как недопустимое явление только с появлением в архивах профессионально подготовленных археографов — специалистов по составлению описей и описанию их на научной основе.

Как писал историк русской церкви и ее архивов А. В. Карташев, «после капитальных исследований академика А. А. Шахматова мы рассматриваем теперь нашу начальную летопись как наслоение многих документов и работу многих авторов, а систему ее хронологии в первых ее частях как совершенно искусственную». По его мнению, «язычнику Олегу принадлежит невысокая честь чистки летописных записей о совершившемся в Киеве, особенно о ненавистных ему деяниях Аскольда и Дира. А его торгово-военные походы на Царьград в 909 и 911 гг. раздуваются в казенной летописи в нечто героическое»...(10). Тем самым сознательно нарушался событийный, или, точнее, «событийно-перечневой», «объективно-погодный» характер изложения в летописях. В результате мы получали каждый раз новые «архивы», объективно отражавшие другой уровень исторического сознания нации.

Не случайно один из исследователей летописей Б. А. Романов на основе своих наблюдений за переделками «погодных» текстов написал труд под характерным названием «Люди и нравы Древней Руси»(11), а академик Д. С. Лихачев рассматривал летописи вместе с другими произведениями художественного творчества в книге «Поэтика древнерусской литературы» (выделено нами. — Т. Х.)(12).

Интуитивно первые любители русской старины, к которым нужно отнести обладавших тонким пониманием целостности национальной русской культуры первых отечественных историографов и археографов, стремились выявлять подлинные древние тексты вдали от официальных хранилищ, в удаленных селениях еретиков и раскольников, там, где они воспринимались и сохранялись в первозданном виде. Речь, в частности, идет о таких коллекционерах древностей, как А. И. Мусин-Пушкин и его сотрудники, П. М. Строев и члены Румянцевского кружка, митрополит Евгений (Болховитинов) и другие(13). Иными словами, сложилась парадоксальная, на первый взгляд, ситуация: бережное отношение к старым архивам сохранялось в специфической народной среде, уравновешивая пренебрежительное отношение к ним представителей официальной идеологии, отдававших приоритетное значение документам, имеющим лишь утилитарно-прагматическое значение.

Как писал организатор и руководитель археографических экспедиций по северным областям России в начале прошлого века В. И. Срезневский, «степень уважения к старой книге и знание ее оказывается обратно пропорциональным развитию общей грамотности и православия»(14). Впрочем, отсутствие общей грамотности могло сказаться в том, что «ревнители древнего благочестия» с не меньшей страстью, чем их противники, уничтожали произведения «нового письма».

Древние архивы выживали в силу того, что они формировались по обе стороны мировоззренческих баррикад, обнаруживая тем самым свою онтическую, над-временную сущность. В этом принципиальном противостоянии двух подходов к «полезности» архивов архивоведение не могло не выступать в своей ограниченной, односторонней, эмпирической ипостаси. Наука об архивах в ее целостном выражении не была востребована и поэтому не могла возникнуть на данном этапе.

Рассмотрим историю крупнейших «казенных» архивов утилитарно-прагматического назначения на всем протяжении того периода, который мы называем эмпирическим. Особенности построения текста в этой главе обусловлены тем, что изложение ведется нами на основе историко-генетического и доксографического принципов, а анализ проводится в рамках авторской концепции триединой (онтологической, гносеологической и социокультурной) сути архивов.

Архив Поместного приказа. Принципы устройства(15).

Архив создан в середине XVI в. при Поместном приказе, ведавшем государственными землями, которые раздавались в поместья за службу государю.

Сильно пострадал от пожара в мае 1626 г.

Правительство было вынуждено посылать дьяков и подьячих приказа на места, в уезды для снятия копий писцовых и переписных книг, хранившихся в приказных избах, взамен сгоревших в Москве.

В архиве отложились книги писцовые (перепись мужского совершеннолетнего населения с описанием земель, угодий, промыслов, торговых заведений), переписные (поименная с указанием возраста перепись, в подавляющем числе случаев тяглого мужского населения по населенным пунктам), дозорные (записи результатов обследования районов, пострадавших от интервенции, стихийных бедствий), платежные (перечни, составленные для раскладки и сбора повинностей на основе писцовых и дозорных книг), межевые (записи, фиксирующие границы владений), отказные и отдельные (сведения о крестьянских дворах и землях, пожалованных во владение помещику или вотчиннику), отписные (описания конфискованных в пользу казны имений, дворов и имущества). В архиве сохранились многие сотни списков грамот, подтверждавших массовые пожалования земель помещикам после воцарения Михаила Федоровича (Романова) в 1613–1614 гг. и в честь победы над королевичем Владиславом в 1619–1620 гг. В делах Архива Поместного приказа содержались также сведения о продаже и обмене земель, регистрации крепостных актов на землю и крестьян, розыске беглых холопов и крепостных крестьян.

После упразднения Поместного приказа в 1720 г. и для хранения дел образованной на его основе Вотчинной коллегии в 1786 г. был создан Поместно-Вотчинный архив. В связи с этим в эпоху петровских реформ и вплоть до конца XVIII в. архив много раз перевозился из одного помещения в другое, в том числе в 1717 г. из Москвы в Петербург, в сырые казематы Петропавловской крепости. В 1728 г. все документы были упакованы в рогожные кули, погружены на телеги и доставлены обратно в Москву.

Архив все больше превращался в утилитарный источник справок о земельных владениях, в связи с чем в течение XVIII в. проводилось его полистное описание, которое так и не было окончательно завершено. В 1797 г., например, был издан специальный указ, по которому архивам вменялось «способствовать дворянам в отыскании доказательств дворянского достоинства», в результате чего Вотчинный архив выдавал ежегодно полторы тысячи подобных справок.

Большой ущерб архиву был нанесен во время войны 1812 г. К этому времени он был переведен в здание Сената, расположенное в Кремле. Из-за нераспорядительности сенатского начальства и присутствий (органов коллегиального управления) самих архивов документы не успели эвакуировать. Правда, для охраны архива был оставлен член присутствия А. Д. Бестужев-Рюмин, который дважды лично докладывал о бедственном положении архивов Наполеону, жившему в Кремлевском дворце. Император, заметив, что «этот чиновник уже надоел мне со своими архивами», все-таки распорядился принять некоторые меры для их охраны. Тем не менее во время московского пожара из 25 тыс. столбцов архива уцелели всего 16 тыс., а из почти 4 тыс. вязок дел — 2,5 тыс.

В 1835 г. по указанию министра юстиции Д. В. Дашкова (в прошлом одного из «архивных юношей») был создан Комитет по разборке и описанию пострадавших сенатских архивов. Вначале работу комиссии возглавил член Вотчинного департамента П. И. Иванов, будущий первый директор Московского архива Министерства юстиции. Работа продвигалась очень медленно и растянулась на долгие годы.

В 1950–х годах архивисты Центрального государственного архива древних актов при расклеивании и укладывании столбцов в папки обнаружили в одном столбце XVII в. из фонда Архива Поместного приказа мумифицированный человеческий палец. Как выяснилось из соответствующего судебного «дела о членовредительстве, произошедшем на почве ссоры и драки в ходе спора о потраве», палец был приложен к нему в качестве вещественного доказательства. В течение более трехсот лет к этой длинной ленте «столбца» не прикасался ни один исследователь. В 1852 г. Поместно-Вотчинный архив вошел составной частью в Московский архив Министерства юстиции.

Архив Посольского приказа. Принципы устройства(16).

Архив сформирован на основе части внешнеполитических документов, переданных с созданием Посольского приказа («Избы») из Царского (Государственного) архива при Иване IV в середине XVI в.

С конца XVI и до XVII в. он являлся важнейшим политическим архивом Российского государства. Первая датированная выписка из дел Посольского приказа относится к 1549 г. и принадлежит его первому руководителю дьяку Ивану Михайловичу Висковатову, управлявшему Посольским приказом с 1556 по 1570 г.

При нем в «посольскую избу», которая находилась в Кремле на площади недалеко от места, где впоследствии построили колокольню Ивана Великого, поступили в архив древнейшие грамоты московских князей, начиная с Ивана Даниловича (Калиты). Здесь они хранились вместе с другими делами архива в отдельных ящиках, ларцах и коробьях, без строгой системы. Систематизация архива и организация его текущего делопроизводства стали одной из первых задач Висковатого, которую он не довел до конца в связи с постигшей его опалой и казнью. Опись не была закончена. Отметим, что отдельные документы часто изымались из архива и сопровождали царя и высших дипломатов в их поездках. В 1565 г. при преемнике Висковатого думном дьяке Андрее Васильеве была построена особая Посольская палата с отдельными каморками в «казенке», где хранились архив и библиотека с многочисленными печатными и рукописными книгами, географическими картами и атласами. На основании Архива Посольского приказа составляются первые труды по официальной истории российского самодержавия. Составленная дьяком Васильевым опись в Смутное время была вывезена в Польшу, позднее в поврежденном состоянии ее возвратили в Россию.

На особом положении в архиве находились «государевы родословцы», «титулярники», содержавшие титулы русских и иностранных царей, наместников, послов, а также книги с записями придворных церемониалов. Здесь же откладываются списки верительных («верющих») грамот, удостоверявших личность посла как представителя России, «любительные» грамоты, подтверждавшие мирные отношения между государствами, с просьбой оказать содействие посольству и т. д.

Особый интерес представляют отложившиеся в архиве «докончальные» (перемирные) грамоты (позднее — договоры). К русскому экземпляру «докончальных» грамот великий князь привешивал печать «воск красный, большую», а затем целовал на ней крест перед иностранными послами. Утвержденный крестным целованием договор считался ненарушимым «во всех статьях, запятых и точках, безо всякого умаления, в целости».

В архив также поступали официальные документы по сношениям с другими странами, в том числе дела о приездах в Москву иностранных послов, их встречах, приемах и переговорах с ними, а также документы об иностранцах, проживающих в России. Наряду с «бумагами-сюзеренами», как называл относящиеся к престолу документы Д. С. Лихачев, в архиве сохранились и так называемые статейные списки («бумаги-вассалы») — отчеты посольств в форме дневников, в которых фиксировались подробные ответы по всем «статьям и пунктам наказов», полученных от правительства, а также детальные записи обо всем, что русские дипломаты видели, слышали, говорили и делали за границей. Отличительной чертой отчетов русских послов, как и другой посольской документации, является их фактографичность, определявшаяся самим назначением статейных списков и наказов — сообщать как можно больше самых разнообразных сведений. В них зачастую содержится даже воспроизведение прямой речи действующих лиц.

Внутренняя структура статейных списков в основном закрепилась к середине XVII в. Как правило, они начинаются с рассказа о путешествии посла в то или иное государство, затем день за днем излагается история его пребывания за границей, а завершается она описанием обратного пути. После того как царь совместно с думным посольским дьяком выслушивал отчет посла, следовали «распросные речи», тексты которых также отложились в архиве. Записи «распросных речей» представляют собой свидетельства различных лиц (посла, дьяка, подьячего или переводчика) чаще всего о поведении членов посольства, конфликтах между ними, а также отдельные детали хода переговоров. Например, из «распросных речей» С. М. Ушакова, С. Заборовского и переводчика Т. Фанебича стало известно, что послы «Степан и Семой пили и меж себя бранились и неодинова», а из «распросных речей» стольника Я. Н. Лихарева и дьяка И. Пескова выясняется и вовсе неприглядная картина. Дьяк обвинил стольника в том, что он солдат, сопровождавших посольство, «бил и увечил, а у иных руки переломал, во время ночлегов стоял на особых дворах и держал у себя толмача, чтоб его потешал и с племянником песню «береза» пел, пожелал именоваться князем, велел называть себя не посланником, а послом». В свою очередь, глава посольства жаловался, что дьяк Песков «его бесчестил, лаял дураком, глупым называл и говорил, что он во всем знает больше его», и т. д.

Форма отчетов в виде статейных списков просуществовала до первой четверти XVIII в., когда в России была введена система постоянных дипломатических представительств за рубежом. Так, помимо воли создателей официальных бумаг в архив проникли свидетельства живого быта, объективно отражавшие уровень культуры и самосознания русского дипломата и человека той поры.

В целом в организации хранения документов Посольского приказа как архива действующего учреждения заметна тенденция к систематизации дел в зависимости от их практического использования в приказной работе. В архиве комплектовались и тематические собрания документов: «походные дела» царя Алексея Михайловича, группа документов о женитьбе датского королевича Вальдемара на дочери царя Ирине и др. Вместе с духовными и договорными грамотами XIV–XVI вв. и группой документов боярского правительства 1610–1612 гг. эти собрания дел являлись сформировавшимися документальными коллекциями, своеобразными историческими архивами Посольского приказа, которые формировались от случая к случаю. Основу Архива Посольского приказа составляли посольские книги и столбцы дел, размещавшиеся первоначально в дубовых и окованных железом ящиках, обитых бархатом, или в осиновых коробьях и холщовых «мехах».

К концу XVI в. дела главным образом группируются по двум разделам: дела европейских государств и дела «азиатские».

Первая опись (переписная книга) относится к 1614–1615 гг. Она была составлена окольничим князем Д. И. Мезецким и дьяком П. Даниловым после окончания польско-литовской интервенции. Предпочтение отдавалось описанию «государственных дел» внутриполитического характера, перешедших из Царского архива XIV в., и «посольских дел» (основная масса документов внешних сношений России).

В 1626–1627 гг., после пожара в Кремле и Китай-городе, дворцовым дьяком И. И. Болотниковым и дьяком Стрелецкого и Печатного приказов Г. И. Нечаевым под руководством окольничего, начальника Челобитного приказа Ф. Л. Бутурлина была составлена новая переписная книга. В ней значатся «грамоты, и записи, и книги, и столпы, и всякие посольские приказные дела, старые и новые, в коробьях и ящиках».

С 1626–1627 гг. документы разделились на «старые» (XIV–начало XVII в.) и «новые» — начиная с 1613 г.

В 1632–1634 гг. все документы Посольского архива по указу царя и патриарха Филарета пересмотрели и описали судья Печатного приказа окольничий Л. И. Долматов-Карпов и дьяк Казанского дворца И. Переносов.

В 1635 г. важнейшие из них, в частности подлинные международные договоры XVI–XVII вв. и некоторые внутриполитические документы, хранившиеся в архиве в особых ящиках, выделили в особую часть и перенесли «для охраненья» непосредственно на Казенный двор.

В 1640 г. старые посольские книги были переплетены, потому что «у них старая переплетка и кожа погнила и развалилась, а иные починены в старых кожах».

В 1648 г. при царе Алексее Михайловиче посольские дела разобрали и переписали еще раз. В 1653 г. дела хранились «за печатью» ближнего боярина Б. И. Морозова, позднее их разобрал думный дворянин Гавренев. В 1667 г. все посольские дела передали по описи в ведение начальника Посольского приказа боярина А. Л. Ордина-Нащокина. После ухода из приказа Ордина-Нащокина дела еще раз были проверены боярином князем Одоевским и в 1673 г. переданы в ведение вступившего в управление Посольским приказом окольничего Артамона Матвеева, по распоряжению которого в 1673 г. на все дела было составлено новое генеральное описание.

По состоянию на конец XVII в., в архиве в основном хранились дела по сношениям с другими государствами и народами (дипломатические дела), по управлению городами, подведомственными приказу, а также фонды тех приказов, которые были объединены с Посольским. Дела других приказов хранились в архиве особо.

По мнению В. Н. Самошенко, подтвердившего наблюдения И. Л. Маяковского, документальные материалы Архива Посольского приказа целиком вошли в состав Московского архива Коллегии иностранных дел в 1724 г. Г. А. Дремина, следуя утверждениям бывших директоров Московского Главного архива Министерства иностранных дел (МГАМИД) И. Ф. Амона и Ф. А. Бюлера, а также специально изучавший описи Архива Посольского приказа В. И. Гальцов относят дату его ликвидации к марту 1720 г., т. е. к дате указа Петра I, согласно которому асессор (позже — архивариус) Коллегии иностранных дел Алексей Почайнов начал разборку и описание архивных дел Посольского приказа.

Отметим сразу, что попытки вслед за И. Л. Маяковским(17) отнести Алексея Почайнова к числу родоначальников отечественного архивоведения на основании специальной архивной инструкции канцлера Г. И. Головкина на имя Почайнова, датированной 24 марта 1720 г.(18), представляются нам недостаточно аргументированными. Во всяком случае, современные авторы такой историко-теоретической конструкции явно не заметили содержащееся в исследовании Л. Е. Чураковой «Некоторые вопросы историографии истории Московского Главного архива Министерства иностранных дел» указание на то, что «в 1720–1724 гг. в Петербургском и Московском дипломатическом архивах был один архивариус — А. Почайнов, и «он, Почайнов, в Санкт-Петербурге умре, а в Москву для разбору и описи... дел не приезжал»(19). В лучшем случае, таким родоначальником должен быть признан составитель инструкции канцлер Головкин, хотя, как будет показано при последующем изложении, он опирался на уже существовавшую за десятилетия до него практику эмпирической обработки архивных материалов.

Архив Разрядного приказа. Принципы устройства(20).

Архив Разрядного приказа — один из древнейших русских приказных архивов. Сохранились документальные сведения о нем с 1531 г. Разнообразное документальное собрание Разрядного приказа, или Разряда, отражало все стороны его деятельности. Приказу вменялось ведение ратного (военного) дела во всем государстве. Московский пожар 3 мая 1626 г. уничтожил огромное количество старых дел. Была составлена опись документов, вынесенных из огня. Сохранились именные списки бояр, окольничих, думных дворян, стольников, других придворных чиновников, в том числе смотренные именные списки служилых людей всяких чинов смотра боярина и воеводы князя Д. М. Пожарского (1618), а также смотренные именные списки полков за 1641–1708 гг.

В столбцах Владимирского стола дошли до нас сведения о службе в России шотландских (шкотских) и ирландских офицеров и солдат, среди которых в 1617 г. назван Юрий Лермонт — предок великого русского поэта.

В росписных списках городов, составлявшихся при смене воевод, имеются сведения по истории и архитектуре Белгорода, Вологды, Владимира, Костромы, Мурома, Новгорода, Пскова, Серпухова, Тамбова, Твери, Тулы, Ярославля и других городов. В 1627 г. на основе документов архива в приказе была составлена «Книга Большому чертежу» — замечательное по своему исполнению и содержанию историко-географическое описание России (два списка «Книги...» хранятся сегодня в Российском государственном архиве древних актов). На протяжении целого века она служила практическим пособием при направлении служилых людей на государеву службу.

Разнообразные данные о Москве содержатся в росписном списке 1638 г., переписных книгах московских улиц, слобод, дворов, лавок, в описи Кремля, Белого города, в деле об устройстве земляного вала вокруг Москвы в 1638–1641 гг., в документах о строительстве зданий, мостовых, благоустройстве улиц.

В 1666 г. «под смотрением» начальника Разрядного приказа думного дьяка Д. И. Башмакова проведено генеральное описание всех материалов архива, сохранившееся до наших дней. В архиве отлагались именные списки бояр, окольничих, дворян, начальных людей в полках, судей и личного состава приказов со сведениями об их служебной деятельности, поместных и денежных окладах.

Особый интерес представляют именные войсковые списки — десятни, составлявшиеся при определении дворян на военную службу с назначением денежного и поместного окладов (десятни верстальные), во время смотров с целью определить их пригодность к военной службе (десятни разборные), при раздаче денежного жалованья (десятни раздаточные).

В разрядные книги заносились распоряжения правительства о ежегодных назначениях бояр, князей и служилых людей на военную, гражданскую и придворную службу. В архиве также отложились дела с отчетами с мест о состоянии обороноспособности городов, количестве в них служилых людей, а также дела о местнических спорах, неправильном написании фамилий и т. д.

Разрядный архив как отдельное самостоятельное учреждение начал свое существование после упразднения Разрядного приказа указом от 22 февраля 1711 г.

Вначале архив подчинялся Разрядному столу, который входил в состав канцелярии Сената, затем (в 1715 г.) его передали Московской канцелярии Сенатского правления, позднее он перешел от одного сенатского учреждения к другому, пока в 1763 г. не был официально оформлен как самостоятельный (под названием «Разрядно-Сенатский»), но при этом он сохранил общее подчинение Сенату. В Разрядно-Сенатский архив перешли часть старых дел самого Сената и его переставшей существовать Московской конторы, а также дела других крупных приказов, ликвидированных в XVIII в. Так, из Сибирского приказа были переданы уникальные документы по истории освоения Сибири.

В 1770 г. Разрядно-Сенатский архив перемещается за Москва-реку на Берсеневскую набережную, в старый дом бывшей Корчемной конторы. Характерный эпизод из повседневной «архивской» жизни запечатлен в книге учета работы чиновников архива за 1789 г.: «На Фоминой неделе, с 16 по 22 апреля, за разлитием воды входу в архив не было, а потому и трудов не имелось». В течение 1788–1792 гг. фонды архива были перемещены в Кремль, в здание Сената. Во время войны 1812 г. это строение архитектора М. Ф. Казакова было превращено французами в солдатские казармы. Солдаты выбрасывали груды документов в кремлевские рвы, многие дела использовались в качестве подстилок в самом помещении Сената и для покрытия земли на бивуаках, которые устраивались на площадях и улицах Кремля. По свидетельству начальника Экспедиции кремлевских строений П. С. Валуева, еще в феврале 1813 г. в Кремле валялись кипы дел, «перемешанных с замерзшею капустою, картофелем и соломой». Специальная комиссия и служащие архива до августа 1813 г. занимались спасением документов, их размещением и приведением в порядок. Разборка и описание перепутанных дел растянулись на многие годы. Всего к концу XVIII в. в Разрядно-Сенатском архиве сконцентрировалось более 100 тыс. дел. В 1852 г. фонды архива составили основу Московского архива Министерства юстиции.

Обзор деятельности трех крупнейших росссийских архивов периода «приказной» системы управления государством показывает, что их состав и содержание полностью зависели от уровня влияния при Дворе их управляющих и соответственно того ведомства, которое они представляли. Более того, руководители приказов (а позже — коллегий) считали их своей личной собственностью. Ограничения заключались в следующем: главным распорядителем архивов в конечном счете был великий князь (позднее — царь).

Как отмечал И. Л. Маяковский, «государственное хозяйство, рассматривавшееся московскими государями как чисто личное хозяйство, скоро переросло примитивные формы управления им при посредстве личных слуг и потребовало для дальнейшего своего функционирования целого ряда учреждений. Естественно, что и продукт письменного делопроизводства, вызывавшегося к жизни усложнявшимися государственными задачами, стал отлагаться не в личной «великокняжеской» или в «государевой» казне, а в государственных учреждениях», что не изменило отношения к ним, так как «в тогдашнем архивном» деле старые документы и дела обычно не отделялись от текущего делопроизводства»(21). Специальные архивные знания при этом не требовались по определению, поскольку каждый сановник изобретал ту систему, которая казалась ему наиболее подходящей для отыскания нужных для них самих справок.

Архивы, таким образом, произвольно перемещались, документы терялись и меняли свое место пребывания не только по причинам стихийных бедствий (войны, пожары), но и по произволу сановных хозяев. При этом в обитых бархатом и окованных серебром ящиках могли храниться царские грамоты и важнейшие международные договоры, а дела, отнесенные к «малоактуальным», выносились в «сторонние полатки» («казенки»), где они и гнили без какого бы то ни было присмотра прямо на полу.

Такая оценка не противоречит господствовавшему в допетровское время «охранительному» характеру архивного дела в целом, для которого типичны обвинения со стороны крупных сановников в адрес низших служащих в том, что «твои государевы дела промокли». Не помогали и строжайшие административные меры наказания. Им подвергались все те же «старые и молодые подьячие», которым, например, в 1685 г. вменялось «всякие дела делать и беречь со всяким опасением и радением... А буде впредь какие помеченные выписки и указы учнут держать в каком небрежении, или что потеряют, или челобитчикам и, кому какое дело надобно, без указу показывать или списывать дадут: и про то по указу великого государя будет учинен розыск со всякою жесточью, а по розыску виноватым наказание нещадное, по вине и делу смотря»(22). Но трудно было уберечь дела, если они по личному указанию царя Алексея Михайловича переносились «наверх» князем Одоевским и печатником Башмаковым в таком составе: «Четыре меха киндячных с государскими верховными письмами и грамотами, четыре книги в полдесть родословных царственных и о княжении великих князей... ящик липовый белый, а в нем книги и столпы... коробочка беленькая, а в ней сосуды церковные... пуговицы серебряные... ящик с мешком, а в нем 6 колокольцев птичьих серебряных золоченых... да два ящика, да коробка большая писаная же, а в них книги и тетрати и столпцы»(23) и т. д. Естественно, что меньшее внимание оказывалось «малоактуальным» документам, оставшимся «внизу», в «полатцах»; они заведомо не привлекали царского внимания и поэтому оставлены были на произвол судьбы. А ведь, как указывал исследователь Архива Посольского приказа В. И. Гальцов, «видимо, это и был «архив» Приказа в узком смысле этого слова» в отличие от текущей документации(24). Именно так, к сожалению, выглядит в большинстве случаев ведомственный «архив бесполезных дел» по сравнению с «архивом текущего делопроизводства», относящимся к периоду эмпирического архивоведения.

Своеобразным символом безразличного отношения к архивам как к складу ненужных бумаг (в отличие от «полезных» документов, сохраняющих свою актуальность) является тот самый «бесполезный» мумифицированный палец, пролежавший в «столице» Поместно-Вотчинного архива более 300 лет.

Историко-генетический обзор деятельности крупнейших и лучших архивов Российского государства «докалачовского» периода подтверждает указание И. Л. Маяковского на недостаточность и даже вредоносность эмпирического подхода к архивам. До наших дней сохраняет значение его вывод, сделанный на основании детального анализа истории архивного дела до середины XIX в., о необходимости «претворить тревогу о судьбе наших архивов из платонической и пассивной в творческую и найти ей реальное применение, направив эту тревогу на избавление архивов от тех частью добросовестно-невежественных, частью сознательно-тенденциозных приемов и экспериментов, примеры которых мы видели, и на замену их строго научными методами»(25).

Проведенный нами доксографический анализ дополняет и подтверждает выводы И. Л. Маяковского. Несмотря на малое количество сведений о личностях и архивоведческих взглядах первых деятелей российского архивного дела, приведенная выше обобщенная характеристика Маяковского представляется нам вполне обоснованной. Так, типичной фигурой для эмпирического периода архивного дела допетровского времени можно назвать дипломата и думного дьяка Ивана Михайловича Висковатого (?–1570)(26), которого с большей долей обоснованности можно назвать первым отечественным архивным деятелем, во всяком случае, из числа тех, о ком имеются достаточно достоверные исторические сведения.

Происхождение и дата рождения И. М. Висковатого неизвестны. Впервые его имя встречается в документах 1542 г., в которых он назван подьячим (т. е. был чином явно невысок), и сообщается, что он писал перемирную грамоту с Польшей. Но уже в 1549 г., буквально через два года после венчания на царство, 19–летний Иван IV предписывает образовать Посольский приказ, причем в выписке из соответствующей грамоты, составленной в 1565 г., подчеркивается, что «приказано посольское дело Ивану Висковатому, а был еще в подьячих».

Как полагал А. К. Леонтьев, эта уникальная выписка (скорее, изложение) была составлена самим И. М. Висковатым с целью подчеркнуть собственную роль в вопросах руководства внешней политикой, поскольку именно в это время обострилась конкурентная борьба между ним и братьями А. Я. и В. Я. Щелкаловыми. Нам представляется это весьма реальным, поскольку вполне соответствует хозяйскому отношению к архивам его руководителя, в данном случае главы Посольского приказа Висковатого.

С. О. Шмидт, отмечая, что в официальной терминологии XVI в. Царский архив назывался Казной, или Государской казной, в отличие от государевой казны, обозначавшей обычно Постельную казну государя и которой ведал А. Ф. Адашев, указывает, что первое повеление И. М. Висковатому — «грамоту перемирную королево слово и другую грамоту с пословными печатями... положити в казну» — датируется 9 мая 1554 г. Он же первым установил, что, хотя Висковатый был назначен печатником, т. е. хранителем Большой царской печати в 1561 г., в реальности же эти обязанности он исполнял и в 1553–1560 гг. будучи, по словам Ивана IV, «ближним верным думцем»(27).

Именно в качестве печатника и думного дьяка И. М. Висковатый имел непосредственное отношение к Царскому архиву, что подтверждается его первыми описями, составленными либо самим Висковатым, либо под его руководством. Как пишет С. О. Шмидт, «печатником и главным хранителем архива, сосредоточившего все важнейшие документы внутренней и внешней политики государства, в том числе касающиеся династии и лично государя (например, «изветы»), Висковатый стал, видимо, после того как в дни боярского «мятежа» 1553 г. обнаружилось «шатание» казначея и печатника Н. А. Фуникова»(28). Он приводит важное в историко-архивоведческом смысле угрожающее замечание митрополита Макария в адрес Висковатого во время заседания собора на еретиков летом 1553 г.: «знал бы ты свои дела, которые на тебя положены, не разроняй списков»(29).

Весьма примечательна характеристика, которую дал «первому русскому архивисту» составитель Ливонской хроники Б. Руссов: «Иван Михайлович Висковатый — отличнейший человек, подобного которому не было в Москве: его уму и искусству как московита, ничему не учившегося (выделено нами. — Т. X.), очень удивлялись иностранные послы»(30). Еще до официального повышения в дьяки царь повелел боярам и настоящим дьякам титуловать его этим званием при исполнении им дипломатических поручений и в присутствии иностранных послов.

Для нас важно подчеркнуть, что, став главой Посольского приказа в 1549 г., Висковатый спустя почти два десятилетия закрепил эту дату в собственноручно изготовленной выписке из царской грамоты как дату начала самого приказа. Это иллюстрирует его огромные возможности, тем более что в находившемся в ведении Висковатого Царском архиве содержалось огромное количество рукописных книг и различных государственных актов московских великих и удельных князей, их родословные, различные следственные материалы и, наконец, текущая делопроизводственная документация.

Говоря сегодняшним языком, в его руках оказался арсенал материалов компрометирующего характера, что было особенно взрывоопасно во времена опричнины. Во всяком случае, в переписных книгах и перечневых описях сохранились многочисленные пометы, свидетельствующие о том, что именно Висковатый не только номинально возглавлял, но и лично участвовал в описании Царского архива: «По Ивановым книгам Михайлова», «По Иванову письму Михайлова» и т. п. Здесь же хранятся личные пометы Висковатого о выдаче архивных документов для использования в текущей работе различных госучреждений. По мнению С. О. Шмидта, «опись Царского архива была составлена Висковатым, видимо, в связи с передачей в архив ящиков с документальными материалами. Возможно, что этой описи предшествовала еще одна опись, содержавшая описание первых 137 ящиков, состоявших в основном из документов первой половины XVI века»(31). Нельзя исключить, что, будучи высокообразованным дьяком, т. е. секретарем, письмоводителем, правителем канцелярии (до XIV в. письменные памятники употребляют как синоним дьяка слово «княжий писец»), прекрасно ориентировавшийся в фондах вверенного под его начало архива Висковатый мог попытаться использовать имевшиеся там документы для компрометации влиятельных лиц государства.

Такое предположение, впервые высказанное автором соответствующего раздела главы «Посольских дел оберегатели» по отношению к Висковатову, могли бы повторить и М. П. Лукичев по отношению к Алмазу Иванову, и Е. В. Чистякова и И. В. Галактионова по отношению к Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину, и Н. М. Рогожин по отношению к братьям Щелкаловым и Артамону Сергеевичу Матвееву(32).

В 1553 г. И. М. Висковатый выступил против нововведений возглавлявших русскую церковь Макария и Сильвестра в области иконописи и в январе 1554 г. был на три года отлучен от церкви. В оскорбительной форме священный собор предписал ему «ведать свой чин» и не воображать себя «головой», будучи «ногой». Тем не менее первоначально его служебное положение не пошатнулось: он по-прежнему возглавлял Посольский приказ. Его ставка на государя, т. е. на светскую власть, оставалась непреклонной, что не мог не оценить Иван Грозный. Более того, один из его современников (сбежавший за границу Г. К. Котошихин) характеризует Висковатого так: «Секретарь тирана и заместитель казначея». Но с лета 1562 г. он, по-видимому, перестает непосредственно заниматься делопроизводством Посольского приказа, поскольку переключается на ведение переговоров с иностранными послами.

В одну из его служебных отлучек из России все посольские дела переходят в ведение «Царского Величества думного дьяка» Андрея Васильева и ставленника Захарьиных Никиты Фуникова, стоявшего во главе Казенного приказа. Тем не менее, как считает С. О. Шмидт, переписная тетрадь, составленная А. Васильевым, и новая опись, относящиеся к 1626 г., «были составлены, вероятнее всего, тоже под руководством Висковатого, так как он в эти годы продолжал оставаться начальником Царского архива и еще в 1567 г.... присылал А. Васильеву в Посольскую избу список о приезде шведского посольства»(33).

Последним свидетельством причастности Висковатого к делам Архива Посольского приказа является его активная деятельность в процессе составления «Лицевого свода» — своего рода исторической энциклопедии XVI в., содержащей изложение событий «от сотворения мира» до царствования Ивана IV. Свод неоднократно редактировался в соответствии с необходимостью выделить заслуги или вину того или иного исторического лица, но имя Висковатого в нем неизменно превозносится и даже было запечатлено в нескольких миниатюрах. Но уже в 1570 г. его привлекли к дознанию по так называемому московскому делу. Вначале в числе многих высших приказных чинов был арестован и казнен родной брат Висковатого — Третьяк. Висковатый сам себе подписал приговор, советуя царю, чтобы он «...в особенности же не истреблял своего боярства, и просил его подумать о том, с кем же он впредь не то что воевать, но жить будет, если он казнил столько добрых людей». Характерен ответ царя: «Я вас еще не истребил, а едва только начал, но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось» (выделено нами. — Т. X.).

В результате Висковатого обвинили в намерении передать Новгород польскому королю, а Астрахань и Казань — султану. Первый русский архивист, имя которого должно занять достойное место в отечественной истории архивного дела, был публично казнен на «Поганой луже». Его распяли на кресте из бревен и расчленили живого на глазах царя и толпы первым из более чем ста человек, в число которых входили руководители и высокопоставленные сотрудники госаппарата, включая бывшего его помощника думного дьяка А. Васильева и государева казначея Н. Фуникова, которого сварили, обливая кипятком(34).

О личности других архивистов допетровской эпохи мы знаем гораздо меньше, хотя поиски в этом направлении должны быть перспективными. Исследователь Архива Посольского приказа В. И. Гальцов одним из первых констатировал зависимость подбора лиц, привлекаемых к составлению архивных описей, от роли и места архива в соответствующем приказе. Так, в 1614 г., пишет В. И. Гальцов, описание дел архива возглавил окольничий князь Даниил Иванович Мезецкий, «который был весьма влиятельной фигурой первой половины XVII в.». Он принимал деятельное участие в подавлении восстания И. И. Болотникова, в событиях Смутного времени, считался одним из приятелей патриарха-царя Филарета.

Как установил В. И. Гальцов, сотрудник и помощник кн. Мезецкого дьяк П. Данилов, почти десять лет проработавший в архивохранилище Посольского приказа, 16 февраля 1616 г. по царскому указу получил сорок соболей, причем в указе специально отмечалось: «...а пожаловал государь его за то, что был он у его государева дела в Посольском приказе... у разбору и у росписи старых и новых посольских дел»(35). Очевидно, такой архивный тандем (князя и дьяка — практика, знатока топографии и характера документов, находившихся в архиве) был достаточно типичен для допетровской эпохи. Естественно также, что архивист-профессионал при этом занимал подчиненное положение и его роль сводилась к безоговорочному выполнению приказов начальников.

В результате устройство архивов, как и их описи, представляют собой, по справедливой оценке Е. В. Старостина, «классический образец прагматического подхода к классификации, при проведении которой сохранялся учрежденческий комплекс документации, но внутри него документы распределялись в интересах использования с применением различных принципов (хронологического, предметного, номинального и т. п.)»(36).

Самоценность архивов как сложившихся исторически органических целостностей при этом не принималась во внимание. В рамках эмпирического архивоведения они рассматривались только с точки зрения их утилитарной ценности. Особенно наглядно подтверждается этот тезис господствовавшим «исстари» принципом распределения дел в Посольском приказе по повытьям, во главе которых стояли старые (старшие) подьячие. При этом количество и компетенция отдельных повытий постоянно изменялись. Так, если при начальнике приказа А. С. Матвееве дела, «ведомые в Посольском приказе, разделялись между четырьмя старыми подьячими (Степаном Полковым, Петром Долгово, Емельяном Украинцевым и Борисом Михайловым), то уже через два года их было пять, потом шесть, причем из прежних начальников упоминается только Борис Михайлов (первое повытье — дела шведские, голландские, гамбургские, грузинские, «горских черкесов» и калмыков), а в 1702 г. эти же дела были распределены между третьим (дела шведские и голландские), четвертым (гамбургские) и пятым (грузинские) повытьями. При этом дела по описям каждый раз пересоставлялись и передавались от одного начальника к другому(37).

Анализ перечней поступлений в архив показывает, что туда постоянно перемещались из действующих учреждений дела, утратившие практическое значение для текущей деятельности учреждений, а также дела «особого свойства» (например, дела царствования «лица с известным титулом», т. е. Ивана Антоновича). Были и процессы обратного характера, которые только подтверждают наличие постоянного хаоса и неразберихи в архивном деле эмпирического периода. Так, в 1724 г. Коллегия иностранных дел предписала Петру Курбатову все хранившиеся в Архиве Посольского приказа поместные и вотчинные дела собрать, описать и отослать в находившуюся в Москве контору Вотчинной коллегии. Затем из него последовательно изымались и передавались в архив Сената «малороссийские дела», чуть позже — часть дел по сношениям с отдельными государствами Западной Европы и Азии. По личному требованию А. С. Меншикову были переданы из архива крепости на графство Дубровинское в Литве и ряд других дел за 1709–1719 гг., и т. д. Если учесть, что речь шла о том, чтобы каждый раз вынимать требуемые бумаги из сундуков и «коробий», пересоставлять реестры, сверять старые и новые описи при пересылке бумаг с наличным содержанием и т. д., то становится понятной причина потерь и утрат архивных богатств только в одном, отдельно взятом архиве в относительно мирное время.

В. И. Гальцов в исследовании «Приказной архив XVII века»(38), которое во многом основывалось на работах С. О. Шмидта(39), а также на результатах собственного изучения «Описи Царского архива XVI в. в архиве Посольского приказа 1614 г.»(40) и ряда фондов РГАДА, аргументированно, с нашей точки зрения, определил характерные особенности архивного дела эмпирического периода.

И в XVI в., и в XVII в. под казной («казенкой», «хранилами царскими») понимались все государственные, или государевы, ценности, в том числе и документы, поступавшие, так сказать, на государственное хранение. Документальные ценности не были еще отделены от остальной массы государственного имущества.

По мере развития государственных учреждений, усложнения в них делопроизводства и увеличения количества документов в приказах стали появляться свои хранилища ценностей, которые также называли казной. К ним уже можно применять, хотя и с оговорками, термин «архивохранилище».

О масштабах бюрократического бумаготворчества свидетельствуют такие цифры: только за один 1619 г. подьячие Разрядного приказа израсходовали около 133 тыс. листов «лестной» бумаги, исписав при этом 22 кувшина чернил (примерно по два в месяц), и сожгли 9700 свечей.

Изучение материалов по истории архивов XVI–XVII вв. (прежде всего — архивных описей) показывает, что именно текущий архив считали основным типом архивов того времени. При этом отсутствовало четкое разграничение между документами, только что вышедшими из делопроизводства (актуальная или оперативная часть архива), и архивными документами прошлого (историческая часть архива). При таком подходе к формированию архива у него могло быть сразу несколько фондообразователей. Например, у Царского архива, как установил С. О. Шмидт, это — Боярская дума, личная царская канцелярия и Посольский приказ. Регламентированный порядок и установленные для всех приказов единые сроки передачи решенных дел в архив отсутствовали.

Специального термина для обозначения архивного документа, как и для архива, не было. В описи Царского архива некоторые документы разделялись на «старые» и «новые»: единых критериев определения «возраста» документа не существовало.

Ценность архивного документа определялась в основном его политической ценностью. Это особенно характерно для XVII в.: подьячие специально отбирали «государственные и посольские дела», отделяя их от массы «приказных дел», причем наиболее ценные хранились в особых дубовых или кипарисовых ящиках, обитых железом снаружи и бархатом изнутри, а другие могли остаться «меж писем в небрежении». При этом довольно часто допускалось искусственное формирование дел по тематическому или целевому признаку («походные дела» царя Алексея Михайловича, документы русско-шведских посольских съездов 1650–1660–х годов, группа дел о женитьбе датского короля Вальдемара и др.).

Система хранения решенных дел в текущем архиве соответствовала структуре учреждения. В процессе делопроизводства служащие приказа, руководствуясь степенью востребованности документов в текущей работе, раскладывали их по сундукам, ящикам, коробьям или (в конце XVII в.) по полкам и шкафам, где они могли впоследствии остаться на долговременное хранение.

Таким образом, анализ подтверждает справедливость вывода И. Л. Маяковского, который является исключительно важным в контексте нашего исследования: «Вследствие отсутствия научного взгляда на архивное дело драгоценные документы погибали в таком огромном количестве, что до нашего времени дошла от них лишь ничтожная часть. Были ли ближайшими причинами этого стихийные бедствия, небрежение архивных деятелей или даже прямые распоряжения правительства, но первопричина гибели заключалась именно в отсутствии в архивном обиходе точно установленных граней архивного дела как науки»(41) (выделено нами. — Т. X.).

Архивоведение петровской Руси: истоки и последствия Генерального регламента

Как показывает анализ имеющейся литературы(42), большинство исследователей сходятся во мнении, что Генеральный регламент — это первый законодательный акт, устанавливающий основные принципы производства, регистрации, группировки, описания документов, важнейшие их разновидности, которые с небольшими изменениями сохранились на протяжении XVIII и XIX вв.

По существу, содержание главы об архивах Генерального регламента адекватно корреспондирует с реформаторской деятельностью Петра I в области центрального управления. Тем не менее отношение к оценке роли и места этого документа в архивоведческой литературе далеко не столь однозначно, как это следует из приведенных выше статей. В итоге проведенного анализа нами выявлены две диаметрально противоположные точки зрения.

В. Н. Самошенко вслед за Д. Я. Самоквасовым считал, что Генеральный регламент и другие аналогичные документы способствовали качественному улучшению архивного дела и даже ознаменовали наступление золотого века для архивов. «По Генеральному регламенту, — писал он, — должность архивариуса как руководителя архивов была единственной... Однако в наиболее важных для правительства архивах положение со штатами было значительно лучше. Уже в 1720 году для упорядочения материалов Петербургского архива Коллегии иностранных дел в помощь архивариусу выделялось семь канцелярских служителей. Позднее увеличиваются штаты и в некоторых других архивах... В указах Петра I встречалась такая формулировка: «Положить в архив к вечному известию», что свидетельствовало о понимании важного значения архивных документов как исторических источников»(43). С такой точкой зрения был солидарен М. Н. Шобухов, указавший, что с принятием Генерального регламента архивы были отделены от текущего делопроизводства(44).

В то же время И. Л. Маяковский придерживался принципиально другой точки зрения. Оценивая ближайшие и отдаленные последствия для архивного дела петровских реформ, не имевших научного обоснования, он писал, что на практике они открыли «беспредельный простор в определении ценности тех или иных документов и позволяли подходить к ним с самой разнообразной меркой. Одним из результатов этого явилось в архивном смысле совершенно искусственное обособление так называемых «древних актов» от дел XVIII и XIX веков и диаметрально противоположные взгляды на ценность той или иной группы: бюрократия не ценила старых дел и кое-как заботилась лишь о позднейших делах, нужных для ведомственных справок, архивные же деятели, наоборот, ценили зачастую лишь «старые акты», не особенно заботясь о сохранении позднейших дел. Вследствие такого взгляда даже те, кто признавал необходимость для архивистов научной подготовки, рассматривал последнюю узко... В результате же таких противоположных взглядов правительства и архивных деятелей документы и той и другой искусственно созданной категории, конечно, погибали»(45).

Чтобы определить действительную роль и место Генерального регламента в целом, и в частности его главы «О архивах», в становлении научной системы архивоведческих знаний, необходимо исходить из того, что регламент относился прежде всего к определению основ новой системы делопроизводства — коллежской. В связи с этим особого внимания заслуживает специальная глава под названием «О преимуществе коллегий». Помимо определения состава коллегии, обязанностей ее членов, в исследуемом документе с большой подробностью приводится схема организации коллежских канцелярий и контор. Общая постановка делопроизводства возлагалась на секретаря коллегии. Ведение протоколов и наблюдение за исполнением принятых решений вменялось в обязанности нотариуса. Собирание всех документов, их систематизация и регистрация были возложены на регистраторов (чин регистраторский). Хранение документов, а также ведение канцелярии входили в служебные обязанности актуариусов. Генеральный регламент подробно расписывал также функции других должностных лиц (канцеляристов, копиистов, переводчиков — для письменных переводов, толмачей — для устных и даже вахмистра — сторожа коллегии).

С особой тщательностью в документе был проработан вопрос о регистрации документов, которая должна была обеспечить выполнение двух задач: учет входящей и исходящей корреспонденции и контроль за ее исполнением. Прежде всего в коллегиях вводился особый журнал (повседневная записка), в который по алфавиту, числу и месяцу записывалось содержание всех дел с указанием имен, в них упоминаемых, а также куда и кому они были направлены. Были подробно расписаны все остальные виды регистрационных записных книг. В частности, в Генеральном регламенте содержалось указание на необходимость составления отдельных росписей законченных и незаконченных дел, копии которых (реестр) президент коллегии должен был «держать на столе, дабы непрестанно в памяти было».

Систематизация «вершенных» (законченных производством) и «невершенных» дел связывалась с процессом их производства. Все документы по одному вопросу образовывали одно дело в соответствии с вопросно-предметным признаком, хотя не исключались и другие критерии (так, в особую группу выделялись и формировались в хронологическом порядке входящие документы, полученные от царя и Сената). К регламенту прилагался особый список — «толкование иностранных речей, которые в сем регламенте».

Таким образом, Генеральный регламент касается только организации делопроизводственного процесса в рамках новой, коллегиальной системы управления государством.

Мы считаем необходимым сделать акцент на том, что первоначальный проект Генерального регламента был составлен Генрихом Фиком, который, в свою очередь, использовал шведский источник «О порядке в канцеляриях» от 22 сентября 1661 г. и заимствовал оттуда нормы для установления бюрократических канцелярских порядков в русских учреждениях(46).

Почему же некоторые исследователи практически однозначно связывают с датой издания Генерального регламента возникновение в России архивного дела? Очевидно, они исходят из того, что именно в этом документе было впервые введено понятие «архив» («архива»), а лица, заведующие ими, названы архивариусами. Правда, строго говоря, эти термины появились ранее: так, по Регламенту об учреждении Сената (1711) при нем предусматривалась должность архивариуса, и уже в 1720 г. архивариусу сенатскому предписывалось «исправлять возложенное на него дело по регламенту, без всякого упущения». Но действительно, только в Генеральном регламенте архивам отведена небольшая, но четкая по формулировкам глава, которая, судя по сохранившимся черновым редакциям с «А» до «М», разрабатывалась, как и весь регламент, очень тщательно.

Окончательный номер и последнюю редакцию глава «О архивах» приобрела после правок, внесенных рукой обер-секретаря Сената Анисима Щукина и сенатского секретаря Позднякова по резолюциям членов Правительствующего Сената и лично Петра: «Изправить».

Вот ее содержание: «Книги, документы, дела, учиненные регистратуры, когда оные три года в Канцелярии и в Конторе лежали, потом в Архив с роспискою Архивариусу отдаются, токмо из того изъяты суть особливые уставы, регламенты и все те документы и книги, которые в Коллегиях и Канцеляриях и Конторах для справки, и правила их всегда при них имеют быть. И дабы Коллегия и их Канцелярия знать могли, куда и в который Архив им вышеупомянутые письма надлежит отдавать: того ради повелевает Его Царское Величество иметь два Архива, один всем делам всех Коллегий, которые не касаются приходу и расходу, быть под надзиранием Иностранных дел Коллегии, а которые касаются приходу и расходу, тем быть под надзиранием Ревизион-Коллегии».

Таким образом, почти на целое столетие раньше, чем во всей Западной Европе, в Генеральном регламенте Петра I был декларирован принцип централизации в хранении архивного материала: для всех коллегий и подведомственных им канцелярий и контор, для чего предусматривалось учреждение только двух архивов, хотя этот принцип остался только на бумаге.

Как отмечал В. Н. Самошенко, «укрупнение ведомственных архивов и создание 12 коллегий вместо многочисленных приказов с нечеткими функциями способствовало более компактному отложению однородных или близких по своему характеру фондов»(47). Однако речь идет именно о вновь образуемых фондах, а не об архивах.

А вот «великий процесс переселения архивов» из приказов в коллегии, из Москвы в Петербург, из ведомства в ведомства оказался во многом губительным для «старых» дел.

Не случайно именно с петровскими преобразованиями связывал И. Л. Маяковский начало того «длительного хаоса, который наступил в архивном деле»(48). Выражаясь современным языком, в процессе слома старой системы аппарата управления государством был разрушен и весь пласт фондов, отложившийся во времена Московской Руси в ходе естественно-исторического процесса. Понимание этого придет только на следующем этапе развития архивного дела, когда, как писал И. Л. Маяковский в 1918 г., «мы являемся свидетелями и даже участниками того момента, когда этот процесс уже изжил себя, и наши архивы, наконец, нашли себе места, отысканные им по строго научным принципам»(49).

В данном случае речь идет о том колоссальном влиянии, которое имеют смена парадигмальной установки архивоведения, переход от прагматического, донаучного периода к новому пониманию «самодовлеющей» (И. Л. Маяковский) сущности архивов, на архивное дело. Ведь, с точки зрения Маяковского, антинаучная, точнее — вненаучная, деятельность Петра, направленная на формальную рационализацию архивной работы, привела к более страшным и протяженным по времени разрушениям архивов, чем смягченные Союзом российских архивных деятелей и энтузиастами-краеведами на местах последствия слома госаппарата в 1917 г.

Более наглядно глубинный смысл положений регламента по отношению к архивам проявился в том, что архивариус имеет некий, не определенный в регламенте, виртуальный статус. Четко, постатейно в нем определены роль и место всех канцелярских работников коллегии: секретаря, нотариуса, переводчика, актуариуса, регистратора, канцеляристов, копиистов и даже «молодых людей для обучения при канцелярии». И только архивариусу предписывается в главе «О архивах» всего-навсего принимать под расписку все то, что сочтут нужным отдать ему канцелярии и конторы, и отдавать им их назад для справок по первому же требованию. В развитие положений Генерального регламента Петром Великим были изданы многие дополнительные постановления по архивной части, включая регламентацию ведения и сохранения документов. В самом деле, как указывал Маяковский, все функции архивных служащих сводились к двум: надзирание и охранение за документами и выдача справок. При этом основное внимание уделялось карательной системе воспитания должного радения в службе у архивистов. Они ставились в положение более чем униженное. Так, для устранения нерадивости, считавшейся основной причиной медленности и неуспешности работ по выдаче справок, были заведены различные системы записей, ведомостей и отчетов, в соответствии с которыми принимались меры сурово-репрессивного характера. Повытчику надлежало следить, чтобы подчиненные ему служащие «не скучали за описью», но в то же время он должен был наказывать тех, у кого в ходе работы (а ее продолжительность была установлена до 15 часов!) «завсегда бывает шум и непринадлежащие до архива речи употребляют, когда им должно упражняться в делах». С другой стороны, сами сановные заказчики не слишком, мягко говоря, уважительно относились к труду архивистов. Например, когда при возведении Шуваловых в графское достоинство понадобилось разыскать в Разрядном архиве их родословную, то последовало распоряжение: пока родословная не будет разыскана, «канцелярских служащих держать под караулом, без выпуску». Иногда караул усиливался заковыванием в «железо». Более того, сами служащие изначально подозревались в возможности злоупотреблений и поэтому вахмистру (сторожу) вменялось в обязанность следить за служащими при выходе из архива, «не имеют ли они при себе каких архивских дел». В архивариусы требовалось «выбирать людей трезвого жития и неподозрительных, в пороках и иных пристрастиях не замеченных». Как видим, о необходимых профессиональных качествах речи не велось. «Естественно, — резюмирует Маяковский, — что при таких односторонних мерах качественный уровень служащих не повышался и наиболее важный результат их архивных работ — описи — отличались крупными недостатками. На смену тщательности и сравнительной подробности и точности московских описей пришли торопливость, небрежность и неопределенность»(50).

Подытожим сказанное.

Генеральный регламент был направлен прежде всего на введение правил, определяющих именно делопроизводственную деятельность новых учреждений — Сената и коллегий, причем архивная работа рассматривалась как составная, но явно третьестепенная часть делопроизводственного процесса.

Вся система регистрации документов, составление к ним алфавитов (реестров личных имен и дел) были прямо и непосредственно направлены только на организацию справочной работы по документам.

Документы должны были поступать в архив уже учтенными (для этого составлялись реестры законченных дел с пронумерованными в них листами), систематизированными и в сопровождении алфавитных указателей, хотя это требование ведомствами, занимавшими более высокое иерархическое положение по сравнению с архивной частью, на практике не выполнялось.

Неразрывная «канцелярская» связь, которую устанавливал регламент между текущим делопроизводством и архивами, исключала постановку вопроса о необходимости проведения специальных описательных работ в архивах в интересах научного использования документальных материалов. Даже формально продекларированный в Генеральном регламенте принцип централизованного управления всеми архивными процессами (в частности, установление единого порядка учета документальных материалов в текущем делопроизводстве и в архиве) в последующем не был реализован.

Архивы создавались и жили преимущественно по внутриведомственным правилам.

Таким образом, с объективно-исторической точки зрения не представляется оправданным связывать дату рождения российских архивов ни со временем издания первых архивных регламентов в 1711–1712 гг. (как делалось в начале 60–х годов XX в. некоторыми исследователями и руководителями архивного дела: Г. А. Беловым, В. А. Кондратьевым, И. С. Фесуненко), ни с годом издания Генерального регламента (как это предложили в 1994 г. В. В. Цаплин и Е. А. Тюрина).

Аналогичное возражение вызывает и попытка связать генезис отечественных архивов и начало архивного строительства в России на научной основе временем издания Петром I других регламентов, указов и аналогичных документов. С 1917 г. и вплоть до конца 30–х годов считалось, что начало архивному делу в России положило образование в 1724 г. архива Адмиралтейств-коллегий, поскольку он стал первым доступным для исследователей русским архивом. Но любое произвольное обособление только одного из внешних признаков в комплексе предикатов, определяющих сущность многозначного денотата, противоречит как логике, так и исторической правде.

На наш взгляд, наиболее точную итоговую оценку последствиям архивных преобразований при Петре I дал И. Л. Маяковский, всегда в своем анализе исходивший из представления о «самодовлеющем» значении архивов и необходимости научного обоснования любых реформ в этой области: «Воззрения Петра на московскую старину... неизбежно обрекали многие архивные документы, бывшие дотоле действующим справочным материалом, на отмирание... Трудно было найти прежним архивам место в общей государственной постройке еще и потому, что развивающееся интенсивное делопроизводство новых учреждений быстро отлагало и новые мощные напластования документов, постепенно вытеснявшие из поля зрения преобразователя старые архивные отложения. Все эти условия и предопределили тот длительный хаос, который наступил в архивном деле в петровское время. Архивы московских учреждений были приведены в состояние непрерывного брожения, и внутри них самих, и по отношению друг к другу стала происходить спорадическая перегруппировка, архивные фонды противоестественно то сливались, то разъединялись, архивы переводились из Москвы в Петербург и обратно, замыслы централизации всех архивов в проектированных регламентом двух главных архивах сменялись почти такой же множественностью ведомственных архивов, какие существовали и раньше, слияние старых архивов с новыми происходило рядом с резким их обособлением вплоть до распределения их по разным столицам. Этот длительный процесс хаотических передвижений и перегруппировок был настолько бурным, стремительным, что приобретенная им, так сказать, инерция движения проявлялась время от времени и тогда, когда, много времени спустя после Петра, на смену ей уже шла инерция покоя, мертвенности и запустения — эпоха министерств»(51).

Методологически важным для нашего исследования является указание Маяковского на то, что регламент представлял собой разительный пример пагубности расхождения теории и практики, «в результате чего многие мероприятия оставались лишь на бумаге и вскоре забывались». В то же время Маяковский ни в коем случае не склонен огульно отрицать положительные стороны петровских реформ, или, по его терминологии, «здоровых по своему замыслу» идей. Первое место он отводит идее централизации архивов и их частичной концентрации, хотя, как обоснованно замечает Маяковский, «само собой разумеется, что эта концентрация производилась большей частью случайно, вне зависимости от того исторического происхождения дел, которое, по современным нам понятиям, превращает их в определенный фонд, имеющий право на вполне определенное место и в определенном архиве»(52).

Отметим в этой связи важное значение брошенных как бы вскользь слов о праве архивного фонда. Здесь, на наш взгляд, уже намечен путь к преодолению бесправия архивов, пониманию их самоценности, чего невозможно достигнуть, не преодолев узкие рамки эмпирического периода развития науки об архивах.

Анализ негативной стороны воздействий архивных преобразований Петра, предпринятых без достаточной научной подготовки, был бы неполный, если бы мы не рассмотрели еще одну мифологему. Академик B. C. Иконников сформулировал ее так: «Наконец, при нем [при Петре I] были сделаны первые распоряжения о собрании древних рукописей, редких книг и документов из монастырей и церквей, на основании которых (в указе от 20 дек. 1720 г.) губернаторам и вице-губернаторам предписывалось «во всех монастырях, епархиях и соборах прежние жалованные грамоты и другие куриозные письма оригинальные, такожде и исторические рукописные книги пересмотреть и переписать... и те переписные книги прислать в Сенат». Затем в феврале 1722 г. повторено было: «из всех епархий и монастырей, где о чем по описям курьезные, т. е. древних лет рукописные на хартиях и бумаге церковные и гражданские летописцы, степенные, хронографы и прочие им подобные, что где таковых обретается, — взять в Москву, в Синод, и для известия оные списать и те списки оставить в библиотеке». С этой целью от Синода посланы были нарочные лица, а епархиальным и монастырским властям заявлялось, чтобы «оне те куриозные книги объявили без всякой утайки, понеже те книги токо списаны будут, а подлинные возвращены будут им по-прежнему»(53).

Справедливости ради, надо указать, что сам Иконников, хотя и относил эту инициативу Петра к числу его научных стремлений, отмечал, что попытка Петра создать своего рода кунсткамеру для курьезных документов древней письменности не привела ни к каким результатам: «Ни уверения грозного царя, ни благие намерения не могли подвинуть на дело их владетелей... Весьма немногие из них прислали до 40 книг, большею частью духовного содержания или житий, в числе которых как бы случайно попались четыре хронографа и четыре летописца. Уже по смерти Петра Великого Сенат сделал запрос Синоду (в 1727 г.) о положении этого дела, который ни к чему, однако, не привел»(54).

Таким образом, миф о Петре I как основателе отечественного архивного дела можно считать необоснованным. Он продолжил эмпирический период развития архивного дела, не подведя под него научного обоснования.

Дополняя историко-генетический анализ доксографическим, мы должны указать на малоизученный аспект значения Генерального регламента, который состоит в том, что он в целом дал возможность талантливым личностям проявить себя даже в такой «непрестижной» области, как архивистика. Ярчайшим примером такой судьбы являются жизнь и труды незаслуженно забытого архивного деятеля, жившего в Петровскую и Екатерининскую эпохи, Михаила Григорьевича Собакина (1720–1773) — поэта, сенатора и начальника Московского архива Коллегии иностранных дел.

М. Г. Собакин происходил из древнего боярского рода. В XVI–XVII вв. многие представители рода Собакиных были боярами, окольничими, возглавляли приказы. После окончания Сухопутного шляхетного корпуса он был направлен в армию поручиком.

Переломным в судьбе М. Г. Собакина стал февраль 1744 г., когда Коллегия иностранных дел приняла «рассуждение об архиве, в котором дела и по ныне не токмо еще не описаны, но порядочно не разобраны, а дело сие весьма нужное», причем здесь же упоминается особо «старый архив», под которым подразумевались документы, относившиеся к периоду до 1700 г.(55) В результате этого «рассуждения» асессор публичной экспедиции Коллегии иностранных дел М. Г. Собакин был назначен «главным при архиве той Коллегии старом и новом, в котором находятся дела, происшедшие от давних лет с иностранными областями»(56). М. Г. Собакину вместе с назначенными в архив канцелярскими служителями поручалось разбирать и описывать хранившиеся в архиве и вновь поступавшие дела, «дабы сие дело, то есть архив, в надлежащую исправность как возможно скорее привесть»...

Отметим, что в существующей архивоведческой литературе неправомерно большое, на наш взгляд, значение отводится более ранней инструкции, отписанной 24 марта 1720 г. канцлером Г. И. Головкиным архивариусу Алексею Почайнову и в соответствии с которой ему надлежало разобрать документальные материалы по государствам, т. е. так, как эти материалы хранились в Архиве Посольского приказа, затем описывать их с указанием инвентарных номеров и, наконец, сложить для хранения в виде дел в шкафах (текст инструкции и ее оценку приводит Е. В. Старостин в главе «Происхождение фондового принципа классификации документов»)(57).

Дело в том, что Собакин в одном из первых своих доношений, датируемом 28 февраля 1744 г., резко раскритиковал систематизацию дел, произведенную Почайновым. Он указал на путаницу, вызванную предпринятым Почайновым делением всей министерской корреспонденции по алфавиту: по первой букве фамилий корреспондента и адресата. При этом письмо, например, Куракина, находившегося в Голландии, князю Долгорукому во Францию помещалось под буквой «К», ответ на это письмо Долгорукова — под буквой «Д», а письмо князя Куракина на ту же тему к князю Головкину — на букву «Г». Собакин потребовал, чтобы все письма, касающиеся одного вопроса, были объединены в одно дело. Он руководствовался полученными для себя лично более поздними указаниями, которые хотя и подтверждали инструкцию 1720 г., но рекомендовали «сверх оной ему асессору обо всем, что до лутчего и скорейшего исправления того дела касаются и принадлежит, и каким образом разбор тех дел по дворам удобнее производить, сочинить изъяснение или проект обстоятельной инструкции о всем архиве и оный к апробации представить без умедления»(58).

С июля 1745 г. Собакин был неоднократно отзываем в Санкт-Петербург, и в это время его замещал ассесор У. Иванов. В мае 1760 г. Собакин вновь возглавил Московский архив Коллегии иностранных дел (МАКИД) на постоянной основе и пребывал в этой должности до 1772 г. В конце жизни он был тайным советником и сенатором (кажется, это первый случай такой бурной карьеры архивного деятеля. Другие примеры — сенатор А. Ф. Малиновский и, наконец, сенатор и академик Н. В. Калачов. Кажется, на этом список сенаторов-архивистов прерывается).

Умер М. Г. Собакин в 1773 г., не пережив опалы — за год до этого Екатерина II уволила его в отставку за то, что, будучи товарищем московского генерал-губернатора, он испугался чумы и не принял надлежащих мер(59).

Главной заслугой М. Г. Собакина является составление проекта описания документального материала МАКИД в целях обеспечения его лучшего использования для научных и практических нужд. Проект развернутого плана организации документов МАКИД был им составлен в середине 40–х годов, утвержден коллегией в 1759 г. и направлен в архив для использования в практической работе. Его детальное изложение и анализ плана содержатся в указанном выше монографическом исследовании Г. А. Дреминой и А. В. Чернова (с. 38–48). Мы же ограничимся только определением его роли и места в становлении науки об архивах.

Основное внимание в проекте плана уделялось классификации и систематизации документальных материалов в соответствии с принципом их деления на «старые» и «новые» дела, а затем по иностранным дворам.

В отношении «старых» дел Собакин выступил за необходимость сохранить исторически сложившиеся группы документальных материалов (например, «дела малороссийские», «дела новгородского приказу четверти», «дела княжества Смоленского» и пр.). Для более детальной группировки материалов он рекомендовал пользоваться признаками, которые затем получили название номинальных, предметных, корреспондентских, хронологических.

Каждая обособленная в соответствии с предложенной схемой классификации группа дел должна была помещаться в особом, помеченном литерой, шкафу, поскольку Собакин подчеркивал неудобство их хранения в сундуках и ларях. После этих улучшений, писал Собакин, «прииск дел будет столь же легок и весел, сколь ныне тяжел и досаден».

Проанализировав описи, в том числе и оставшиеся еще со времен Посольского приказа, он пришел к обоснованному выводу о крайнем их несовершенстве. Прежде всего записи не соответствуют действительности: дела, упоминавшиеся в старых описях, не указаны в более поздних, а части дел, перечисленных в описях, вообще нет в наличности. Кроме того, «после описей поныне неописанные в сумятице дела без призрения оставлены были, и многие совсем погноены, а у множайших начал и концов нет...». Внушала ему сомнение и достоверность описей, так как они не скреплены и «разными писаны руками». Он предложил составить шкафные (носившие систематический характер) описи, а также генеральную опись архива, «дабы в предбудущие годы и по нас люди, растеряв и не брежа дела, такою же не могли извиниться как до ныне оговоркою».

Важное историческое значение имело выдвинутое им требование уважать права архивов. Так, отмечая полную недопустимость требования выдавать «дела кусками в разные места» и осуждая частое невозвращение дел, Собакин рекомендовал на место взятых дел и документов класть записку о том, куда дело отправлено, когда и по какому указу, «ежели из стола вынуто, то в это место положить такую же записку, и будет не надолго требование, а не возвращается долго, о том можно упомянуться, когда же дело назад придет».

М. Г. Собакин, к сожалению, оказался одним из первых архивистов, кто столкнулся с невозможностью реализовать свой четко составленный план из-за отсутствия квалифицированных кадров и денежных средств: «Наибольшая трудность поныне состояла и еще состоит в людях... кто стар, кто дряхл, кто порочен или не делен, а наконец, кому и на ум никогда не прихаживало при архиве труды свои показать, те однако все же наперед сего к архиву, как к тихому пристанищу, усердное имели прибежище, в твердой надежде, что конца тому делу по смерть их или выпуск оттуда никогда не будет»(60). Он также один из первых в отечественном архивном деле начал систематически обращаться к высокопоставленным чиновникам с разъяснением важного государственного значения архивов: «Совсем видится было бы излишне в пространное здесь вступать рассуждение, как о нужде и потребности, так и о важности и пользе того, чтобы государственной Коллегии иностранных дел архив приведен и всегда содержан был в изрядном порядке... Но в каком и поныне состоянии один из тех архивов, о которых слово идет, находится, без жалости показать не можно. Однако же, нужно для возбуждения ревности тех, от кого дело зависит, дабы поправлено, сохранено и в надлежащий порядок приведено было погибающее сокровище, которое ни за какие миллионы нигде достать будет не можно» (выделено нами. — Т. X.)(61). К сожалению, именно эта сторона деятельности Собакина осталась неизученной.

Только Ф. А. Бюлер в исследовании «Московский главный архив и его прежние посетители» отмечал, что «когда резиденция была перемещена в Петербург, то из оставшихся в Москве свитков, столбцов и дел Посольских и иных приказов образовался новый в России архив, который по справедливости можно также назвать дедушкой всех русских архивов. Императрица Екатерина II, ознакомившись понаслышке с состоянием сего архива, которым в начале ее царствования заведовал сенатор и член Коллегии иностранных дел Собакин, потребовала к себе на прочтение некоторые документы и, желая иметь Историю России, признала этот архив за настоящую руду драгоценнейших в сем отношении материалов»(62).

Нужно сказать, что именно благодаря усилиям Собакина, Екатерина II выделила средства для покупки в интересах архивохранилища дом генерал-аншефа кн. А. М. Голицына в Москве (угол Колпачного и Хохловского переулков, «близ Ивановского монастыря»).

С нашей точки зрения, за уважительное отношение к «старым» делам и максимально возможное в условиях XVIII в. учитывание их сложившейся (фондовой) структуры М. Г. Собакин заслуживает почетное место в истории создания научной основы архивоведения. К сожалению, в настоящее время его имя мало известно даже специалистам. Непосредственные преемники на посту управляющего, который по указу Екатерины заняли одновременно три архивиста: М. Н. Соколовский, Н. Н. Бантыш-Каменский и И. М. Стриттер — явились прямыми продолжателями начинаний Собакина, хотя и не внесли по сравнению с ним ничего принципиально нового в архивоведение как науку.

Одним из крупнейших и наиболее типичных для эмпирического архивоведения деятелей является Николай Николаевич Бантыш-Каменский (1737–1814).

Жизни и трудам Н. Н. Бантыш-Каменского посвящена значительная по объему литература(63), но тем не менее его место и роль как архивного деятеля определены, с нашей точки зрения, недостаточно четко.

Над исследователями как будто довлеет высказанная в начале прошлого века оценка B. C. Иконникова, который категорично утверждал, что «со времен назначения архивариусом Алексея Почайнова в 1720 году... до назначения директором архива историографа Миллера (1766) все это были лица, не заслуживающие упоминания». При этом, по его мнению, «сначала деятельность Миллера была стеснена зависимостью от начальника московской коллегии иностранных дел тайного советника Собакина, но, по выходе последнего, он сделался самостоятельным»(64). После такой оценки уже не приходится удивляться тому, что заслугу в покупке нового здания для архива он относит целиком и полностью к Миллеру, а Бантыш-Каменский, Стриттер и Соколовский, по его мнению, всего лишь помощники Миллера.

Показательно в этом смысле, что Бантыш-Каменский лишь дважды, и то весьма вскользь, упоминается на страницах исследования А. Б. Каменского «Архивное дело в России XVIII века: историко-культурный аспект» (на с. 42 — как один из авторов проектов систематизации документов вместе с именами Г. Ф. Миллера и М. М. Алопеуса и на с. 50 — как заверитель внутренних описей документов фонда канцелярии МАКИД). Между тем образованнейший архивист своего времени Н. Н. Бантыш-Каменский был представителем того редкого в донаучный период развития архивного дела сословия профессионалов, принципиально не допускавших даже мысли о каком-нибудь «насилии» над сложившимися исторически архивными фондами. Он — родоначальник новой дисциплины (мы бы предложили термин «архивография»), которая требовала скрупулезного и полистного описания каждого документа и составления подробных описей по библиотечному принципу.

Уже сам перечень его титулов, званий и профессий впечатляет. Н. Н. Бантыш-Каменский — историк, археограф, архивист, библиограф, писатель. Почетный член Императорской Академии наук, член Императорского общества испытателей природы, действительный член Московского общества истории и древностей российских. Посвятил архивной службе 52 года жизни, из них более 30 (с 1783 по 1814 г.) — в должности управляющего Московского архива Коллегии иностранных дел.

Родился в г. Нежин Черниговской губернии. Отец его Николай Константинович Бантыш, волошский (молдавский) дворянин, после Прутского похода 1711 г. «по отбытию светлейшего волошского господаря князя Дмитрия Кантемира в Россию, претерпев многие беды и разорения от турков, принужден был выехать в Россию». Мать — Анна Степановна Зертис-Каменская, дочь переводчика гетмана Ивана Мазепы, родная сестра московского архиепископа Амвросия. Первоначальное образование Н. Н. Бантыш-Каменский получил в Нежинской греческой школе и в Киевско-Могилянской академии (1745–1754).

После переезда в Москву в 1754 г. по рекомендации архиепископа Амвросия был определен в Заиконоспасское училище при Московской духовной академии. Одновременно посещал Московский университет, где слушал лекции по предметам, которые не входили в учебную программу Московской духовной академии. Блестяще владел латинским и французским, а также древнееврейским, греческим, немецким, итальянским языками. В качестве полиглота был приглашен канцлером гр. Н. И. Воронцовым на дипломатическую службу, но предпочел работу архивариуса (актуариуса), поступив в 1763 г. на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел. Его служба началась во время переезда архива в старинное каменное здание, купленное казной специально для архива у генерал-аншефа А. М. Голицына.

Начиная с 1765 г. Бантыш-Каменский как ученый работал под непосредственным руководством академика Г. Ф. Миллера. В начальный период своей научной деятельности он опубликовал исторические исследования, в частности «Историческое описание о времени царствования и о форме титулов царевны Софии Алексеевны» (1766), «Кто из великих князей начал писаться Государем всея России и с которого времени?». Но затем начиная с 1769 г. всю последующую жизнь целиком посвящает составлению описей, обзоров, справочников и библиографических описаний хранящегося в МАКИД материала. Эта работа нашла частичное отражение в фундаментальном архивном справочнике «Алфавит всем входящим и исходящим делам архива с 1720 по 1811 г.», который представляет собой 94 книги-реестры архивных дел. В 70–х годах он составил «Реестр историческим и церемониальным делам», хранящимся в архиве, а также «Реестр европейским и азиатским правящим дворам и их послам в России с наидревнейших времен». В 80–х годах подготовил и издал «Дипломатическое собрание дел между российскими и польскими дворами, с самого оных начала по 1700 г.» (в 5 т.), «Дипломатическое собрание дел между Российским и Китайским государствами, с 1619 по 1792 год» (в 2 т.), «Историческое известие о возникшей в Польше унии, с показанием начала и важнейших, в продолжении оной через века, приключений, паче же о бывшем от римлян и униатов на благочестивых тамошних жителей гонению», «Реестр и описание малороссийских и татарских дел» и много других трудов.

По свидетельству современников, «такой многоопытный человек, как начальник министерского Архива иностранных дел Н. Н. Бантыш-Каменский, стал неоспоримо важнейшим пособником в великом для той эпохи историческом труде Карамзина, скажем прямо — настоящим его благодетелем, уже и тем одним, что сообщил ему неизданную доныне опись архивским делам»(65).

Составленные Бантыш-Каменским описи до сих пор помогают архивистам и исследователям ориентироваться в документальных фондах коллежского архива, отложившихся в РГАДА. С 1811 г. он руководил созданной им же Комиссией печатания государственных грамот и договоров при МАКИД.

К концу жизни почти оглох, стал плохо видеть и страдал от болезней, приобретенных вследствие многочасовой непрерывной работы в полуподвальных тесных помещениях, плохо освещенных и заваленных кипами старых бумажных связок и свитков. Здесь он по просьбам исследователей вел поиски документов о самых различных областях знаний и разных исторических эпохах. Его бесценную помощь получили Н. И. Новиков при составлении биографий для «Опыта исторического словаря о русских писателях» и «Древней российской Вивлиофики», А. Щекатов и Л. М. Максимович для географических словарей, Ф. О. Туманский и И. И. Голиков при написании работ о Петре I.

Впоследствии А. С. Пушкин работал над обширной коллекцией документов по пугачевскому движению, которую Бантыш-Каменский «приватно», т. е. без официального на то соизволения, собрал в 1773–1775 гг. в подземельях своей «архивы» и сохранил для потомков. Благодаря его усилиям архив был организованно эвакуирован из Москвы накануне вступления в столицу французских войск в 1812 г. и тем самым спасен от разграбления и гибели во время московских пожаров. Затем Бантыш-Каменский лично возглавлял работы по реэвакуации архива в Москву, где у него в период сопровождения архивов и их хранения в эвакуации сгорел собственный дом вместе с богатейшей личной библиотекой, а также 18 портфелей рукописей — плод полувековой работы. Некоторое время жить ему пришлось в казенном флигеле МАКИД.

Тем не менее уже в июне 1813 г. он по поручению графа Н. П. Румянцева завершает подготовку материалов для I тома «Собрания государственных грамот и договоров». После его выхода в свет Бантыш-Каменский писал графу: «Бессмертную Ваше Сиятельство сделали Отечеству услугу, даровав свет толико лет лежавшим в пыли и забвении бесценным российским древностям!».

Эту оценку едва ли не с большим основанием можно сегодня обратить и самому Бантыш-Каменскому. Прекрасно изданные четыре тома «Собрания...», in folio, содержащие около тысячи исторических актов русской истории начиная с 1265 по 1696 г., являются одним из важнейших источников исторической науки. Кроме того, он принимал активное участие в издании собственных переводов учебных пособий для духовных училищ по латинской, французской и еврейской грамматике, а также переводов учебников по риторике, философии, истории и т. п. Большинство археографических работ самого Бантыш-Каменского, несмотря на их важное значение, были опубликованы только во второй половине XIX–начале XX в. Так произошло, в частности, с его капитальным исследованием в 4 томах «Обзор внешних сношений России», который содержит краткое аннотированное описание документов о внешнеполитической деятельности России с западноевропейскими государствами с 1481 по 1802 г.(66)

С 1799 г. Бантыш-Каменский — действительный статский советник. За архивную, археографическую и издательскую деятельность он был награжден орденами св. Иоанна Иерусалимского (1800), св. Владимира 3–й степени (1802), св. Анны 1–й степени (1808) и другими знаками отличия Российского государства.

Вместе с М. Г. Собакиным, относившимся с огромным уважением к отложившимся в архивах массивам документов, Н. Н. Бантыш-Каменского можно по праву считать одним из духовных предшественников основателя науки об архивах Николая Васильевича Калачова, который не просто чтил его память и называл «наиболее трудолюбивым архивистом из всех служивших в архиве КИД ученых и любителей древностей», но и ставил в пример своим сотрудникам его описи как «замечательные по своей тщательности и верности»(67).

Гораздо более звание помощника Миллера заслуживает упоминающийся в истории отечественного архивного дела Иван Михайлович Стриттер (Stritter Johann Gotthelf) (1740–1801).

Приведем в доказательство нашего тезиса отдельные факты, свидетельствующие о его роли и месте в архивном деле России.

Иван Михайлович Стриттер (Штриттер) — историк, почетный член Санкт-Петербургской Академии наук (1787). В Россию приглашен из Германии в 1766 г. Был корректором Петербургской академической гимназии и адъюнктом в Академии наук. 1 октября 1778 г. именным указом его перевели в Москву в помощь к академику Г. Ф. Миллеру в Московский архив Коллегии иностранных дел в чине коллежского асессора. Здесь участвовал в составлении по указаниям Миллера «описи печатным книгам и манускриптам, до Российской и соседственных государств истории касающимся». После смерти Г. Ф. Миллера в 1783 г. получил чин надворного советника и по именному указу вместе с М. Н. Соколовским и Н. Н. Бантыш-Каменским возглавил архив.

В 1797 г. — статский советник. В 1800 г. вышел в отставку по болезни. Основные труды Стриттера издавались на латыни, на русском языке выходили их сокращенные варианты. В 1783 г. по заказу Комиссии об учреждении народных училищ начал писать курс «История Российского государства». Изложение успел довести до 1599 г. На русский язык были переведены и изданы в Санкт-Петербурге в 1800–1802 гг. только три части, содержащие сведения по истории России с древнейших времен до 1462 г. По оценке К. Н. Бестужева-Рюмина, книга представляет собой «скучную и сухую компиляцию, любопытную более по замечаниям на нее Екатерины»(68).

Менее заметной и самостоятельной фигурой, даже по сравнению со Стриттером, не говоря уже о Бантыш-Каменском и Миллере, был почти не упоминаемый в современной архивоведческой литературе Мартын Никифорович Соколовский (?–1799) — переводчик и архивист.

Родом малороссиянин, «слободских полков мещанский сын». Преподавал французский язык в гимназии Московского университета. В 1762 г. определен переводчиком «порутчицкого ранга» в МАКИД. В 1765 г. его «смотрению» поручена библиотека архива и разбор столбцов европейских дворов, с 1770 г. — смотритель Трактатной палаты. В 1779 г. Соколовский — секретарь архива. В 1783 г. по завещательной рекомендации Г. Ф. Миллера именным указом назначается вместе с Н. Н. Бантыш-Каменским и И. Г. Стриттером управляющим архивом. С 1799 г. — действительный статский советник(69).

Итак, как показывают приведенные нами сведения, ни Собакин, ни Бантыш-Каменский не вышли за пределы эмпирического архивоведения.

По мнению большинства авторов, особенно историков и историографов исторической науки, именно Герард Фридрих (Федор Иванович) Миллер (1705–1783) открыл принципиально новую главу в истории российского архивного дела. Попробуем разобраться в этом детальнее.

Для начала приведем лишь необходимые для доксографического анализа сведения из богатой литературы о нем(70). Г. Ф. Миллер родился в 1705 г. в Вестфалии в семье ректора гимназии. Посещал Лейпцигский университет. В молодости принадлежал к категории студентов, которые, по словам Шлецера, полагали, что нигде нельзя легче сделать счастье, чем в России. В Россию приехал 20–летним юношей, недоучившись в университете, в 1725 г. был определен в только что основанную Академию наук. П. П. Пекарский в своей «Истории Императорской академии наук в Петербурге» приводит важное признание из автобиографических записей Миллера, которые ускользнули из поля зрения позднейших исследователей, но очень важны для оценки уровня архивоведческих знаний Миллера: «Я более прилежал к сведениям, требуемым от библиотекаря, рассчитывая сделаться зятем Шумахера (Шумахер И. Д. — советник и глава библиотеки АН. — Т. X.) и наследником его должности»(71) (здесь и выше выделено нами. — Т. X.)... И лишь когда у него исчезла надежда сделаться его зятем, он счел нужным продолжить другой, ученый, путь.

Поддерживаемый на первых порах влиятельным Шумахером, Миллер первые годы после приезда преподавал латинский язык, историю и географию в академической гимназии, вел протоколы академических заседаний и канцелярии. В 1728 г. он начинает издание «Примечаний к Санкт-Петербургским Ведомостям» — первого русского литературного и научно-популярного журнала, рассчитанного на широкий круг читателей. Здесь были напечатаны стихотворные сочинения Ломоносова и Тредиаковского, статьи Татищева и самого Миллера, а также работы самых разных авторов по математике, химии, физике, философии и т. п. «Примечания...» выходили в течение почти 15 лет, их издание было прекращено только в 1742 г., но в том же XVIII столетии они еще трижды переиздавались. В 1731 г. Миллер получил звание профессора, с 1732 г. начал выпускать сборник статей о России: «Sammlung Russisher Geschichte» (1732–1765, 9 т.). По существу, это был первый русский исторический журнал, хотя он издавался на немецком языке — в XVIII в. немецкий язык знали практически все образованные русские люди. Именно на его страницах Миллер не только поместил ряд собственных сочинений, но и осуществил первую публикацию летописных текстов.

В ходе второй камчатской экспедиции Витуса Беринга Миллер объездил почти все главные населенные пункты западной и восточной Сибири (Березов, Усть-Каменогорск, Нерчинск, Якутск и др.). Десятилетнее (1733–1743) пребывание в Сибири было расценено потомками как своего рода научный подвиг. Оно обогатило Миллера массой ценных сведений по этнографии и местной археологии. Не случайно Миллер стал одним из героев романтической поэмы К. Ф. Рылеева «Войнаровский».

Особенно важна была вывезенная ученым громадная коллекция архивных документов; сам он использовал для написанной им «Истории Сибири» только небольшую часть их. До сих пор они сохраняют свою историческую ценность для самых разных научных дисциплин. Это же относится и к другим результатам первой в истории отечественной науки археографической экспедиции. Именно во время экспедиции в Сибирь Миллер открыл для науки делопроизводственные источники.

Как установили современные исследователи его наследия С. С. Илизаров и А. Б. Каменский(72), Миллер в ряде работ, в частности в «Опыте новейшей истории о России» (1761), которая рассматривалась им как продолжение «Истории Российской» Татищева, впервые в исторической науке употребил термин «источник». Но именно рационально-потребительское отношение к вырванным из естественной среды обитания документам как к «сырью» для дальнейших историографических исследований и сформировало его архивоведческие взгляды. Научные материалы, привезенные Миллером из Сибири, могли бы полностью обеспечить ему безбедное существование на его родине, в Германии, или в любой другой европейской стране. Однако он принял другое решение: по возвращении в Петербург в 1748 г. стал русским подданным. В 1749 г. Миллер выступил в академии с речью «Происхождение народа и имени российского». Некоторые академики, в том числе М. В. Ломоносов и С. П. Крашенинников, сочли эту «скаредную диссертацию предосудительной для России». Миллер обвинялся в том, что «во всей речи ни одного случая не показал к славе российского народа, но только упомянул о том больше, что к бесславию служить может». Нетерпимость, с какой была встречена теория скандинавского происхождения варягов — основателей русского государства («норманнская теория»), в значительной степени объяснялась тогдашними политическими отношениями России со Швецией. Напечатанный текст речи был сожжен, и его публикация состоялась только в 1768 г. в «Allgemeine historische Bibliothek» (т. IV под заглавием: «Origines Rossicae»).

Ко второй половине 1740–х годов относится и знаменитый конфликт Миллера с П. Н. Крекшиным, который, как пишет А. Л. Шапиро, «хотя и успешно собирал исторические источники, был малограмотным историком и непорядочным человеком»(73). Суть конфликта заключалась в том, что Крекшин представил в Сенат «Родословие великих князей, царей и императоров», доказывая, что Романовы происходят непосредственно от Рюриковичей и выводятся не то от Романа Васильевича Ярославского, не то от Романа Ростиславовича Смоленского, которого, по словам В. Н. Татищева, Крекшин спутал с Романом Мстиславовичем Галицким. Отрицание этой галиматьи (по выражению А. Л. Шапиро) со стороны Миллера побудило Крекшина подать на него донос с обвинением «в собирательстве хулы на русских князей». Опасность обвинения состояла в том, что Миллер действительно собрал коллекцию выписок из летописей и древних исторических сочинений, которые предоставлял в пользование Крекшину. Сенат и академия несколько месяцев занимались разбором «дела Миллера». В 1750 г. академические разногласия отозвались на Миллере разжалованием его из академиков в адъюнкты и понижением жалованья с 1000 до 360 р. в год. Но М. В. Ломоносов, выступавший в других случаях непримиримым противником Миллера, в данном споре выступил в его защиту. Он дал отрицательный отзыв на «мнение господина Крекшина», признав необоснованными попытки доказать происхождение Романовых от Рюриковичей. Дело против Миллера было прекращено(74).

Тем не менее историку был нанесен ощутимый удар, от которого он в полной мере не оправился до конца жизни. В последующей ожесточенной полемике с Ломоносовым по «варяжскому вопросу» Миллер сформулировал свое кредо ученого, в соответствии с которым историком может быть только человек без отечества, без веры и без государя(75). Такая формулировка была неприемлема для русских ученых того времени, хотя, с нашей точки зрения, Миллер в данном случае выступал как объективный ученый, твердо отстаивая критерии научности, а не «полезности» исторического знания. При этом его личное отношение к России было таким, что даже Шлецер, отнюдь не питавший к Миллеру дружеских чувств, вынужден был назвать его «горячим патриотом в отношении достоинства России». Впрочем, вскоре неудовольствие властей предержащих с него было снято.

С 1754 г. в звании конференц-секретаря академии Миллер вел обширную переписку с иностранными учеными, приглашал профессоров для работы в Московском университете. В 1755–1765 гг. он редактировал «Ежемесячные Сочинения, к пользе и увеселению служащие» — первое периодическое научно-литературное издание на русском языке. В нем участвовали В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов, А. П. Сумароков, В. К. Тредиаковский и другие виднейшие представители науки и культуры того времени, а также публиковались первые русские переводы Вольтера, сочинения ранних английских просветителей, излагались теории К. Линнея и фон Юсти. Сам Миллер на страницах журнала помещает призывы писать правдивую историю России (статьи «Сумнительства, касающиеся до Российской истории», «Предложения как исправить погрешности, находящиеся в иностранных писателях, писавших о Российском государстве»).

1 января 1765 г. указом Екатерины II Миллер был назначен главным надзирателем московского Воспитательного дома с оставлением при Российской академии наук в звании историографа. В решении уехать из Петербурга немаловажным обстоятельством было стремление использовать богатства находящихся в Москве крупнейших архивных собраний того времени. Так, еще в 1746 г. в отвергнутом академическим начальством проекте создания исторического департамента Академии наук он писал: «Весьма бы полезно было, чтоб историографу со своею экспедициею жить в Москве, ибо сей город за центр всего государства почесть можно, где всякие известия способнее и скорее получены быть могут, тоже и в рассуждении того, что тамошние архивы... историограф сам пересматривать имеет...».

Попав в Москву, Миллер почти сразу же начал хлопотать о переводе в Архив Коллегии иностранных дел, хотя должность, на которую он мог рассчитывать, была явно ниже занимаемой им при Воспитательном доме.

9 января 1766 г. он направил вице-канцлеру князю А. М. Голицыну письмо, которое имеет важнейшее значение для оценки самого коллежского советника Миллера как личности и как архивиста. Мы считаем целесообразным привести его дословно (в литературе оно цитируется в отрывках). Текст приводится по документу, который хранится в РГАДА:

«1766. Его сиятельству вице-канцлеру князю Голицыну Александру Михайловичу от коллежского советника Миллера из Москвы от 9 генваря 1766 года:

Принося нижайшую благодарность Вашему Сиятельству за продолжение Вашей ко мне милости, оказанной в письме Вашем от 29–го декабря, я буду ответствовать точным и подробным образом на предложенные мне вопросы, прося только Ваше Сиятельство не скучить, если ответ мой будет немного долог. Если я соглашусь принять на себя должность смотреть над архивами, то конечно не для того, чтобы я хотел более жалованья, нежели теперь получаю, и не для получения ранга. Я весьма доволен своим счастьием. Я никогда не искал наружной отмены, стремясь единственно только оказать услуги Империи, которой я служу уже более сорока лет. Во-первых, я старался привести в совершенство Российскую Историю, которую, хотя мне должно было оставить, однако я, оставя оную с великим сожалением, льщусь опять войти в сие дело и трудиться также для Академии, от которой я получу пенсион, если буду употреблен к архивам. Пусть Коллегия определит мне жалованье, сколько она рассудит за благо по моим заслугам. Я с благодарностью буду доволен всем, что мне определено будет от столь просвещенных и благодетельных министров. Как господину Собакину препоручены дела коллегий в Москве, то я почту себе за честь трудиться под его дирекциею. Знание его и опыты будут мне предводительствовать к лучшему исполнению моей должности... Не зная еще, в каком состоянии находятся теперь архивы, я не могу ничего сказать, каким образом их привести в порядок, но хочу представить Вашему Сиятельству мое мнение, каков сей порядок быть должен.

Можно считать архивные пиесы под двумя видами и разделить их на два класса.

Первый класс содержать будет пиесы, кои не имеют более никакого сопряжения с теперешними делами, но кои служат к познанию истории, географии и дают сведения о состоянии наук, художеств, законов, нравов, коммерции, мануфактур, земных продуктов и проч.

Вторый класс будет содержать пиесы, кои касаются особенно до Министерства, кои могут быть сопряжены во всякое время с государственными делами, как внутренними, так и внешними, и быть потребными в негоциациях с Главными дворами в Европе.

Сие распределение классов может быть положено основанием архивного порядка, но оно только подлежит до одного основания, сверх же того потребно другое, которое я различу по подписям. Я уже означил подпись первого класса, кои суть: история, география, науки и художества, законы и нравы, коммерция, земные продукты.

Подпись второго класса суть трактаты союзные, мирные, пограничные, субсидные, коммерческие, письма царей Российских к разным Дворам, письма к ним от помянутых Дворов, представления чужестранных Министров, ответы и внушения, учиненные сим министрам, инструкции, повеления, рескрипты, данные и посланные к российским Министрам, резидирующим при Дворах чужестранных, рапорты и реляции сих Министров, дела партикулярных людей, и проч.

Дела и негоциации каждого государства, каждого Двора, каждого министра должны быть положены вместе. Одни только негоциации, продолжаемые многими министрами, практикующие об одной материи, в коих многие Дворы были интересованы, сии только одни, я бы исключил из вышеупомянутого распределения.

Сей архивный порядок можно назвать систематическим.

Остается другой, хронологический, по которому можно разучредить пиесы, принадлежащие к одному делу, следуя их числам. Если же число не поставлено, можно искать по истории...

По приведению Архивы в порядок можно учинить каталог, так полный, чтоб не было в нем пропущено ни малейшего листочка... Сей каталог будет служить более росписью для тех, кто в Архиве после нас будут, нежели реестром для скорого приискания нужных пиес.

Можно оные находить весьма легко, если Архива будет разобрана по классам, подписям и годам.

Представляя себя к сему распределению и к учинению каталога, я обещаюсь хранить тайну всяким образом ненарушимо.

Я не сообщу никому ничего без точного повеления моих Главных.

Буду также наблюдать, чтоб архивы были всегда в том порядке.

Буду предлагать Коллегии, если что по моему мнению должно быть публиковано для чести нации, для совершенства истории и наставления тех, кто в дела вникают...

...Коллегия соблаговолит дать мне в помощь двух или трех молодых людей, кои бы хорошо знали свой язык и были бы искусны в чужестранных языках. Я могу через них оставить потомству знания, приобретенные мною в России.

Что надлежит до исправления двух должностей, о чем Ваше Сиятельство приказали мне доложить Вам, надобно признаться, что один человек не может обнять их пространства. Я говорил в прежнем моем письме только об одном генеральном надсмотрщике Воспитательного дома, которое я могу исправлять в случае, если Его Превосходительство Иван Иванович Бецкий не захочет меня отрешить совсем от оной должности. Но необходимо должен быть другой, который входил бы в подробности, касающиеся до экономии, до строения, до подрядчиков, до щетов и денежных расходов. Сии вещи не могут быть исправляемы ни с какою другою должностью. Они занимают и требуют особливого на то человека. Я знаю, сколько я мало способен к таким делам, потому что они против моей склонности. К сему месту потребен человек проворный, знающий в том обходиться и бескорыстный, каковых в Петербурге найти не трудно. Можно дать ему то жалованье, которое я получаю от Воспитательного дома, потому что я буду иметь оное от Коллегии.

Буду просить только, чтоб в уважение моих трудов позволено мне было жить в Воспитательном доме с топкою и содержанием теперешним. Я не найду, может быть, дома ближе к Архивам, как тот, в котором я теперь живу.

Однако как бы то ни было, я буду доволен всем тем, что будет мне назначено и определено.

Уверен, что через милость и великодушное снисхождение Вашего Сиятельства дело кончится к моему удовольствию.

Имею честь быть...»(76) и т. д.

Как указывал В. Н. Автократов, цитируя деловую часть письма Миллера почти полностью(77), примечателен тот факт, что Миллер, еще не приступив к работе в МАКИД, уже ясно представлял основания будущей работы. С нашей точки зрения, этот факт не просто примечателен. Он характерен для историографа, который рассматривает архивы лишь как своеобразную библиотеку, содержащую нужные для него источники. Поэтому, как мы предполагаем, современный историк отечественной культуры XVIII столетия А. Б. Каменский, посвятивший ряд работ Г. Ф. Миллеру, преувеличивает его компетентность в архивных делах, особенно когда заявляет, что в архивном деле Миллер был, безусловно, компетентнее Собакина и тем более «некоего коллежского советника Мальцева, который непосредственно управлял архивом и делить свою власть с Миллером вовсе не собирался». К сожалению, А. Б. Каменский не обосновывает свою точку зрения соответствующими источниками. Если же это взято из свидетельств самого Миллера, то нельзя не учитывать того, что, как пишет А. Б. Каменский в работе «Г.-Ф. Миллер и архивное дело в России XVIII века», «сам Миллер был самолюбив, самоуверен и... считал, что лучше других разбирается в том, что и как следует делать в архивах»(78).

Однако, признавая право А. Б. Каменского давать высокую оценку архивным знаниям Миллера, мы позволим себе выразить сомнение в том, что на такую оценку может претендовать человек, пишущий программу полного преобразования архива, в котором он еще даже не работал^ Показательно, что Миллер с весьма солидной долей самоуверенности именно так и обосновывает свое предложение услуг князю Голицыну: «Не зная еще, в каком состоянии находятся теперь архивы... хочу представить Вашему Сиятельству мое мнение, какой сей порядок быть должен».

С нашей точки зрения, прав был В. Н. Самошенко, который, отмечая умозрительность плана Миллера («они... соответствовали планам К. Линнея»), в то же время считал, что в вопросах классификации архивных документов и организации системы их хранения Миллер сыграл отрицательную роль(79).

Мы полагаем, что иначе и быть не могло, если схема составляется априори, без учета конкретных условий и опыта предшественников. Но умело составленное Миллером письмо, видимо, понравилось Голицыну своей педантичностью и решительным тоном. Во всяком случае, буквально через два месяца, в конце марта 1766 г. желание Миллера было удовлетворено: именным указом ему повелевалось находиться при архиве коллегии «для разбору и описи дел».

Работать Миллер начал сразу же, не желая «время препроводить втуне», настолько активно, что ему подчас приходилось превозмогать «жестокую болезнь в голове, для которой... из ноги кровь пустил». Действительно, он не мог быть доволен состоянием архива, в котором еще ни один документ не был, с его точки зрения, изучен, а прямое начальство из Московской конторы Коллегии иностранных дел считало, что все «челобитческие дела» следует уничтожить, так как «тех людей и в живых нет и по челобитью их тогда же решение чинено».

В то же время он не без удивления обнаружил, что его идея деления архива на два класса уже применена в архиве, поскольку он «как бы на два департамента разделен», причем это разделение сохранялось вплоть до конца деятельности Миллера. Детально проанализировав содержание плана Миллера и результаты его реализации на практике, Г. А. Дремина имела все основания суммировать их следующим образом: «Из этого плана следует, что автор подходил к организации документальных материалов архива крайне формально, учитывая номинальные признаки документов, их внешние особенности, а не происхождение документов. Прежде всего, нельзя согласиться с делением материалов архива Миллером на «общие государственные» и «частные государственные», так как сама терминология искусственная и непонятная... Во-вторых, нельзя признать правильным деление Миллером документальных материалов на «грамоты», «министерские дела» и т. п. В результате исторически сложившиеся комплексы материалов по сношениям с отдельными государствами были разрушены. В целом можно сказать, что план Миллера является образцом того, как нельзя систематизировать материалы любого архива. По сравнению с планом Собакина Миллер сделал шаг назад в организации архива. Он разрушил архивные фонды, исторически сложившиеся уже в деятельности Посольского приказа и сохраненные Собакиным». И далее: «не Собакин, а Миллер начал создавать архивные коллекции по формальным признакам» и, наконец, к великому сожалению, «план Миллера не остался на бумаге, а был проведен в жизнь»(80).

С нашей точки зрения, эти документально подтвержденные выводы современного специалиста-архивоведа убедительно разрушают утверждения ученых — от B. C. Иконникова до А. Б. Каменского — о «некомпетентности» всех архивистов, кроме Миллера. Еще более важно, что они подтверждают невозможность(81) придумать оптимальную схему систематизации архива на эмпирической, т. е. вненаучной, основе, без учета его органической целостности.

Важную роль в укреплении репутации Миллера как ведущего русского историографа сыграл интерес Екатерины II к русской истории. По ее заказу он написал «Известия о дворянах российских» (1766), причем сразу на русском языке (обычно он писал на родном ему немецком, а потом сам редактировал русский перевод с немецкого оригинала).

Известный английский историк и путешественник Уильям Кокс, произведения которого были популярны в России в конце XVIII в., так отозвался о Миллере после личного знакомства с ним: «Миллер говорит и пишет свободно по-немецки, по-русски, по-французски, по-латыни и свободно читает по-английски, по-голландски, по-шведски, по-датски и по-гречески. Он обладает до сих пор изумительной памятью, и его знакомство с самыми малейшими подробностями русской истории прямо поразительно... Я имел удовольствие провести несколько часов в его библиотеке, в которой собраны чуть ли не все сочинения о России, вышедшие на европейских языках... Его собрание государственных актов и рукописей неоценимо и хранится в величайшем порядке»(82).

Кокс пишет о Миллере, которому исполнилось уже 74 года — возраст преклонный, особенно по тем временам. Тем не менее только за год до этого Миллер предпринял путешествие по городам русской губернии, в результате которого появились исторические очерки о Коломне, Можайске, Рузе, Звенигороде, Дмитрове, Саввино-Сторожевском монастыре, Троице-Сергиевой лавре и Переславле-Залесском.

Ряд неизданных и неизученных документов и трудов Миллера хранится в его личном архиве. Этот архив — одна из богатейших и известнейших коллекций документов, которую незадолго до смерти он продал государству вместе с библиотекой. Указом Екатерины II их велено было хранить в архиве коллегии, куда они поступили после кончины ученого. Так образовался фонд РГАДА «Рукописный отдел библиотеки МГАМИД», более известный как «портфели Миллера».

В начале 30–х годов XIX в. документы фонда Миллера, относившиеся к Академии наук, были отправлены в Петербург, в академический архив. Материалы «портфелей», оставшиеся в МГАМИД, были описаны в 40–50–х годах XIX в. Этими описями (в машинописных копиях) пользуются исследователи и сегодня. Как истинный архивист Миллер хранил всякую, даже совсем бесполезную, на первый взгляд, бумажку, в результате чего в его «портфелях» можно найти сведения едва ли не по любому вопросу, связанному с прошлым России.

Автор нескольких десятков трудов по истории России, ученый с мировой славой Миллер не нажил состояния, не был отмечен чинами и наградами. Лишь за два месяца до смерти историк, находившийся на русской службе около 60 лет, получил чин статского советника и орден св. Владимира 3–й и 1–й степеней. Ровно за месяц до кончины он написал своего рода завещание «Представление в рассуждении архива к его сиятельству графу Остерману», в котором просит поручить совместное директорство архивом своим ближайшим сотрудникам и помощникам Н. Н. Бантыш-Каменскому, И. Г. Стриттеру и М. Н. Соколовскому.

Объективно-историческая оценка вклада Г.-Ф. Миллера в архивное дело, на наш взгляд, должна учитывать как его достоинства, так и недостатки. Умозрительный план переустройства архива официального царского историографа Миллера был вполне характерен для библиографического подхода к организации архивных материалов. Эти недостатки и увидели первые исследователи. Так, Л. И. Шохин опубликовал резкий отзыв о системе Миллера, который в 1845 г. направил Д. Н. Блудову директор МГАМИД М. А. Оболенский, под началом которого начинал свою архивную деятельность Калачов: «Вашему сиятельству известно, как много навредила немецкая система Миллера Московскому главному архиву. Рассортировав по своей теоретической системе акты, он сбил естественное расположение их по приказам, столам, повытьям и т. д. От этого часто не знаешь, где чего искать должно и каким образом известный акт мог попасть в наш архив. Это затруднение чувствовал и наш бессмертный Карамзин»(83). В. Н. Автократов справедливо считал библиографический подход Миллера к архивным комплексам отражением рационалистического мировоззрения, характерного для просвещенных людей XVIII в. Отсюда их страсть — весь мир, включая все живое и неживое, разложить по полочкам, подчинить умозрительной схеме. Такая парадигма научного знания создавала не порядок, а иллюзию порядка, не знание, а иллюзию знания.

В уже цитированной работе «Из истории формирования классификационных представлений в архивоведении XIX–начала XX в.», впервые опубликованной в «Археографическом ежегоднике за 1981 г.», В. Н. Автократов имел все основания назвать подход Г.-Ф. Миллера и Н. Н. Бантыш-Каменского библиографическим и пояснял это тем, что «каждый документ рассматривался как самостоятельный объект, равный в классификационном отношении отдельной книге... В результате здесь сформировалась коллекционная система (она сохранилась до сих пор), заменившая историческую фондовую систему»(84). И далее он приводит справедливую критику, с которой выступил в 1864 г. директор МГАМИД М. А. Оболенский по отношению к миллеровской систематизации дел Посольского приказа.

По словам Оболенского, Миллер, «пожертвовав для произвольной своей системы древним нашим административным разделением дел по приказам, смешал все эти дела и все бумаги их вместе и потом самовластно разделил и раздробил их на особые рубрики под названием разных небывалых в древнем нашем производстве подразделений дел: исторических, церемониальных, тайных, весьма тайных и множества других и т. п. За таким произвольным смешением и разделением почти всех документов потрачивается громадное количество труда на восстановление всего этого в необходимый, естественный (здесь и выше выделено нами. — Т. X.) порядок, в каком хранились дела в архиве Посольского приказа, разделенные по приказам, по четям, по повытьям и по столам»(85).

Правда, наш анализ показывает, что В. Н. Автократов не совсем прав, безоговорочно объединив имена Миллера и Бантыш-Каменского, как одинаково виновных за негативные последствия «немецкой» систематизации архивных дел.

Скрупулезные описания Бантыш-Каменского помогли сохранить следы прежнего устройства архива, в определенной степени самортизировали разрушительные последствия миллеровской схемы, смягчили ее схоластичность и нежизненность. Единственным исследователем, который первый отметил принципиальную разницу между подходами к архивам Бантыш-Каменского и Миллера, был, по нашим наблюдениям, профессор Петербургской духовной академии историограф Михаил Осипович Коялович (1828–1891). Он указывал: «Еще до назначения в Москву Миллера, т. е. до 1765 г., там выступил на великую, с лишком полувековую (1762–1814 гг.) работу по русской истории необыкновенный труженик Н. Н. Бантыш-Каменский... Миллер, перейдя в Москву, конечно, сразу увидел, какого неоцененного помощника нашел он в Бантыш-Каменском, который с того времени и расширил круг своих занятий, но зато и выносил на своих плечах всю тяжелую работу по приведению архива в порядок и по разным официальным запросам. Лучшие русские люди скоро заметили Бантыш-Каменского и сблизились с ним, такие, как Щербатов, Мусин-Пушкин и потом Румянцев. Бантыш-Каменский сильно передвинул центр тяжести в нашей науке — передвинул от вопроса о русских древностях в область достоверных, богатых русских источников — актов. Он изменил направление Миллера, давно склонного к этому переходу... Бантыш-Каменский своими занятиями вдвинул Миллера в самую середину русской исторической жизни — в документальные богатства московского единодержавия»(86). Эта мысль настолько важна для Кояловича, что спустя несколько страниц он еще более усиливает ее: «Мы знаем, что в Москве еще в конце XVIII века началась сильная разработка Московского главного архива и что она, между прочим, передвинула центр тяжести в русской истории от древностей к московскому единодержавию, и что Карамзин последовал этому направлению. Нам тоже известно, что, кроме главного в этом направлении (выделено нами. — Т. X.) Бантыш-Каменского, много помогал усилению того же направления старый делец Миллер, но нам тоже известно, что, как иноземец, он направлял это изучение Московского единодержавия на окраины Московского государства, на иноземные его сношения!»(87).

В споре о вкладе этих архивистов в архивное дело России наиболее близка к истине, по нашему мнению, Г. А. Дремина. Применив сравнительно-исторический метод, она так подытожила итоги архивного дела в XVIII столетии: «С середины XVIII в. известны попытки установления единой системы организации документальных материалов архива... Так, например, если М. Г. Собакин стремился сохранить существовавшее в архиве хранение материалов по государствам и хронологическому признаку, то его преемник Миллер ввел совершенно иную «систему» организации материалов, разделив их по формальным признакам и разрушив в основном то, что существовало в архиве до Миллера. В схеме Бантыш-Каменского нашли себе место, в разной степени, и старые способы хранения документальных материалов, и план Собакина, и план Миллера и других. В результате всех указанных организаций и реорганизаций в архиве сложилась к концу XVIII в. весьма сложная и искусственно созданная (выделено нами. — Т. X.) система размещения, обработки и хранения документальных материалов, превратившая фонды Посольского приказа, Коллегии иностранных дел, ее конторы и других учреждений в многочисленные архивные коллекции, сохранившиеся до нашего времени»(88).

В рамках нашего исследования представляется важным отметить принципиальные различия в оценке роли и места в архивном деле Собакина и Бантыш-Каменского, с одной стороны, и Миллера — с другой. Если следовать известной классификации С. В. Рождественского, которую он обосновал в статье «Историк — археограф — архивист» (1923), то Собакин был архивистом и археографом (точнее, архивографом, т. е. составителем архивных описей), Бантыш-Каменский — археографом (составителем архивных описаний и обзоров, а также публикатором архивных материалов) и историком, а Миллер — архивистом-библиотекарем и историком-исследователем. Напомним, что, по наблюдению Рождественского, «в XVIII веке каждый историк являлся, если можно так выразиться, своим собственным археографом, проделывая в своих личных интересах (выделено нами. — Т. X.) ту работу по систематическому собиранию и опубликованию материала, на которую должно было опираться его изложение»(89). Естественно, что в рамках эмпирического архивоведения архивы представляли собой объект воздействия, их самоценность не принималась во внимание. Но все дело было в акцентах, т. е. в степени уважения к исторически сложившимся органическим «сгусткам» внутри архивных комплексов. Архивисты и архивографы приоритет отдавали их более или менее осознаваемой и потому неприкасаемой целостности. Примером такой деятельности может служить бережное отношение к архивным документам, которое проявлял заведующий Сенатским архивом Платон Иванович Баранов (1827–1884).

Он представляет собой фигуру архивиста «переходного периода» — в архивный обиход еще не вошла провозглашенная Калачовым наука об архивах, а в практике новые принципы обращения с документальными массивами в архивохранилищах уже пробивали свою дорогу. Поскольку его имя почти забыто в современном отечественном архивоведении, приведем некоторые выявленные нами данные (мы используем в основном «Памятную книжку Сенатского архива», составленную инспектором архива, будущим активным участником Союза российских архивных деятелей И. А. Блиновым и магистром русской истории архивариусом М. В. Клочковым(90)).

П. И. Баранов окончил училище правоведения. С 1865 г. до последних дней жизни, т. е. около 20 лет, он состоял заведующим (директором) Сенатского архива. Он хорошо понимал высокое государственное и научное значение архивов. В своих служебных записках министру юстиции Баранов называл архивы отечественными сокровищами, в которых хранится «сырой, но драгоценный материал, без которого немыслимы верные очертания исторических эпох».

«При строгой последовательности бытовых явлений в известные периоды жизни народной, — писал он в предисловии к первому тому своей трехтомной описи «Архив Правительствующего Сената», — всякий архив, кроме интереса историко-прагматического, непременно заключает в себе множество данных для уяснения прошлого, последствия которого отражаются в настоящем и сознаются живущим поколением»(91).

Во время работы в Сенатском архиве Баранов, по его собственным словам, преследовал две главные цели: привести в известность и строгий порядок документы и бумаги, хранящиеся в архиве; издавать описи и тексты важнейших документов к общему сведению.

В течение первых пяти-шести лет с момента вступления Баранова в заведование архивом работа в нем состояла в наведении элементарного порядка: подборе дел по учреждениям, в размещении их по отдельным группам, в хронологическом порядке, в подсчете и нумерации дел и связок, в наклейке надписей, указывающих учреждение и время нахождения документов и дел в данном месте. При этом из груды дел, которые без разбору ставились на первое свободное место и даже сваливались на пол, он сумел воссоздать целостные фонды делопроизводств 23 учреждений и расположить их «в естественной связи». Он отверг какие бы то ни было поползновения к дроблению документов по тематическому признаку.

Эта черновая работа была закончена только в начале 1872 г. Вторую задачу Баранов видел в печатании описей и сборников документов и бумаг, особенно высочайших указов и повелений, которые не вошли в Полное собрание законов. Итогом усилий Баранова явилось издание первого тома «Описи», охватившего время царствования Петра I и вышедшего в свет в 1872 г., второй том (с 1725 по 1749) был издан в 1875 г., третий (с 1749 по 1762) — в 1878 г. Затем он начал подготовку издания документов периода царствования Екатерины II и Павла I. Они увидели свет после кончины Баранова в сборнике под названием «Сенатский Архив», но уже не в виде описи, а в виде полного текста самих документов.

Еще одним примером подобного рода понимания сути архивной работы может служить деятельность непосредственного предшественника Н. В. Калачова на посту управляющего МАМЮ Петра Ивановича Иванова (1794–1864).

Деятельность его подробно описана в работе Л. И. Шохина «Московский архив Министерства Юстиции и русская историческая наука(92).

П. И. Иванов учился в Московском университете, служил в Департаменте уделов, был помощником управляющего московской удельной конторой (1828), членом вотчинного департамента (1833), председателем московской комиссии по составлению свода запрещений и разрешений на имения (1839) и чиновником за обер-прокурорским столом.

В 1835 г. он как член вотчинного департамента вошел в состав комитета, которому поручено было сделать московские сенатские архивы доступными для пользования, для чего требовалось составить подробные их описания, распределить документы по их значению.

Комитет существовал до 1842 г., но выполнил лишь незначительную часть своей задачи. Обязанности по продолжению работы принял на себя П. И. Иванов, занявший вновь учрежденную должность инспектора московских сенатских архивов (1842–1852).

В 1852 г., после объединения архивов в Московский архив Министерства юстиции, его назначили управляющим. Труды Иванова имели в свое время большое значение: в них помещались неизданные архивные материалы, и они впервые знакомили с историей архивов. К подобного рода работам можно отнести его «Описание государственного разрядного архива» (М., 1842); «Путеводитель по государственным архивам, состоящим в правительственном сенате в Москве» (М., 1845); «Описание государственного архива старых дел» (М., 1851).

Обширный архивный материал содержится также в таких трудах Иванова, как: «Систематическое обозрение поместных прав и обязанностей, в России существовавших» (М., 1836); «Обозрение писцовых книг по Московской губернии» (М., 1840); «Опыт исторического исследования о межевании земель в России» (М., 1846); «Сборник палеографических снимков» (М., 1844); «Сборник снимков с древних печатей» (М., 1858).

Ему же принадлежит редактирование и других научных изданий московских архивов: «Описание первой степени архива вотчинного департамента» (М., 1839); «Обозрение писцовых книг по Новгороду и Пскову» (М., 1841); «Алфавитный указатель фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах, хранящихся в 1–м отделении Московского архива Министерства юстиции с обозначением служебной деятельности каждого лица» (М., 1853).

Подытоживая оценки деятельности Иванова и его «переходной» роли от эмпирического архивоведения к традиционному, приведем мнение знатока истории архивов дореволюционной России В. В. Шереметевского: «Директор Иванов, по свидетельству архивных старожилов, держал себя настоящим «генералом» Николаевского времени: он не только наваливал на подчиненных массу внеслужебной казенной работы и, желая поставить их в полную от себя зависимость, пытался оценивать их занятия «по трудам и заслугам», т. е. по усмотрению начальства, но и вмешивался в их личную жизнь — считая, со своей точки зрения старого холостяка, брак «баловством», не дозволял иным жениться... По отзывам архивных старожилов, подтверждаемым и официальными данными отчетов о необыкновенной спешности и в то же время успешности археографических предприятий Иванова, директор «обращал внимание больше на количество работы, чем на ее качество, он зорко следил за тем, чтобы каждый чиновник написал наибольшее количество листов описей, чтобы и он мог возможно большее же количество показать в своих отчетах Министерству юстиции»». И далее: «иной канцелярист, получив на дом для переписки к следующему дню груду несчитанных отрезков алфавита и, отчаявшись в успешном окончании такого египетского «плинфоделания», кривил душой и спускал половину алфавита в какое-нибудь неподобающее место». Таким образом, указывал Шереметевский, хотя «Иванову нельзя ставить в вину ненаучность его воззрений на организацию столов Разряда, но и в то время специалист по этому архивному отделу должен был бы лучше знать номенклатуру разрядных городов и не повторять ошибок своего первоисточника»(93).

Как свидетельствуют приведенные данные, архивисты в начале и середине XIX в. выполняли в архиве в основном археографические задачи. На очереди встало решение проблемы теоретического осмысления различий между археографическим и собственно архивоведческим направлениями в работе архивиста. В то же время высокопоставленные чиновники и историографы, придерживавшиеся «миллеровского» направления, считали возможным дробить материалы в зависимости от интересов пользователя.

Ярчайшим примером в этом смысле может служить деятельность забытого в наши дни директора Государственного архива МИД(I) (с 1864 г. — Государственный и Санкт-Петербургский Главный архив Министерства иностранных дел) Константина Константиновича Злобина (1814–1877).

Как пишет П. П. Пекарский (1827–1872), работавший в Госархиве МИД с 1862 г., К. К. Злобин «неустанно говорил о распределении всех дел на разряды и составлении алфавитного указания имен... Я ужаснулся громадности работы, которой Злобин даже не подозревал... В архиве в иных описях под буквой «Р» стояло до 20 книг под заглавием «Разные дела». Все это зависело от того, как Бог на душу положит... Начальник Госархива МИД Поленов для казового конца наскоро отобрал по несколько бумаг, разбил их на множество нелепых разрядов (между ними был «О награждении чиновников знаками отличий»), собрал также далеко не все, впрочем, письма и бумаги царской фамилии, и все это торжественно сложил в так наз. Секретное помещение... Здесь-то вместе со знаменитым доныне нераспечатанным делом о декабристах и разными конвертами под государевой печатью очутились, по милости Поленова, и ведомости полковые, отчеты о постройке кораблей и разная иная дребедень... [Злобин] непременно хотел раскладывать дела на множество мелких разделов, а мне желательно было расположить бумаги по царствованиям. Мои представления не имели успеха, потому что Злобин, раз забрав себе что-нибудь в голову, не уступал уже ни перед какими доводами. Вследствие этого ныне в Государственном архиве 28 разрядов, из которых более чем половина покажутся очень смешными и ненужными для будущих архивистов и исследователей. По милости этого деления у нас теперь имеются отделы: бумаги, касающиеся до лиц Императорской фамилии, письма высочайших особ между собою, переписка высочайших особ с частными лицами. Есть разряд дел секретных по государственным преступлениям, бумаг Тайной канцелярии и, наконец, дел просто секретных, в последнем отделе довольно поспешно поставлены рядом дела о петербургских б[...] времен Елизаветы и переписка о масонах. Честь такого курьезного соединения всецело принадлежит Злобину, и все мои представления о бессмыслице от подобных сопоставлений остались тщетными. Не могу также пройти молчанием еще одного забавного распоряжения Злобина: он лично ненавидел Сперанского по каким-то отношениям его к отцу своему... и поэтому бумаги о Сперанском, не имеющие никакого уголовного характера, он с особенным злорадством положил в разряд дел о государственных преступниках и торжественно заявил о том мне»(94).

Приведем очерк о жизни и деятельности еще одного полновластного «хозяина» архивов эмпирического периода развития архивоведения, о котором практически ничего не говорится в современной истории архивного дела в России. Между тем в нем весьма оригинально сочетаются черты образованного человека александровской эпохи и высокопоставленного чиновника-бюрократа позднейшего времени. Он был, если можно так выразиться, «идеологом» архивного дела при Николае I и Александре II. Речь идет о графе Дмитрии Николаевиче Блудове (1785–1864)(95).

Д. Н. Блудов происходил из старинного дворянского рода. В 1800 г. он поступил на службу под начальство Н. Н. Бантыш-Каменского в Московский архив Коллегии иностранных дел, где вращался среди «архивных юношей», спасавшихся от военной службы. Из них Блудов особенно близко сошелся с А. Я. Дашковым, через которого познакомился и впоследствии подружился с В. А. Жуковским. По восшествии на престол императора Александра I Блудов перешел на службу в Петербург, в Коллегию иностранных дел. Позднее он занимал дипломатические должности в Стокгольме и в Лондоне. После возвращения из Англии Блудов занялся переводом и изданием «Документов для истории дипломатических сношений России с западными державами 1814–1822 годов». Ему пришлось разрабатывать русскую дипломатическую терминологию.

В юности он принимал живое участие в литературном движении начала XIX в. Знаменитый «Арзамас» получил свое название от сатирической статьи Блудова «Видение в Арзамасе». Почти все главные художественные произведения той эпохи читались в доме Блудова еще в рукописях. П. В. Вяземский в своем послании так приветствует Блудова: «Ты друг и брат певца Людмилы, ты другом был Карамзина». Во имя этой старой дружбы Блудов издал последний, неоконченный том «Истории...» Карамзина и заведовал изданием посмертных стихотворений Жуковского.

В 1825 г. император Николай I, по рекомендации Карамзина, назначил Блудова делопроизводителем верховной следственной комиссии по делу 14 декабря. По окончании дела о декабристах Блудов стал статс-секретарем и товарищем министра народного просвещения. В 1827 г. им был составлен указ о непринятии детей крепостных крестьян в учебные заведения. С 1832 г. он управлял Министерством внутренних дел, в 1837 г. его назначили министром юстиции, в 1839 г. — главноуправляющим II отделения Собственной Его Величества канцелярии, членом Государственного совета и председателем Департамента законов. В 1842 г. Блудову пожаловали графское достоинство. Под его редакцией II отделение выпустило два издания Свода законов (1842 и 1857 гг.). В 1845 г. было обнародовано составленное II отделением «Уложение о наказаниях». В 1861–1862 гг. Блудов председательствовал в Государственном совете и Комитете министров.

По поручению императора Николая I он разрабатывал некоторые архивные документы, но сам оставил лишь несколько исторических заметок и брошюру «Последние часы жизни императора Николая I». Тем не менее современники считали его своеобразным главным консультантом Николая I по архивной части.

Блудов был создателем в Петербурге Государственного архива Российской империи. Но, как писал Маяковский, «хотя эпоха Николая I и считается обыкновенно одним из лучших времен развития археологии и археографии, тем не менее именно его категорически выраженная воля вдохновила все ведомства на ревностное уничтожение архивных материалов»(96).

Кстати, отмеченное автором противоречие мнимое — археология и археография, с нашей точки зрения, должны рассматриваться (и рассматриваются сегодня) как самостоятельные отрасли деятельности ученых и коллекционеров. Но в целом мысль Маяковского понятна и ясна.

Проиллюстрируем ее одним примером, относящимся непосредственно к деятельности графа Блудова как архивного консультанта Николая I.

Когда при постройке для Сената и Синода нового здания было решено переместить часть Сенатского архива и Архива старых дел в новое помещение, архивисты сразу определили, что объем места для их размещения недостаточен. Тогда Николай отдал распоряжение, чтобы часть документов старого Архива «перевезти в Москву для присоединения к Архиву старых дел, там находящемуся, из Сенатского архива некоторые секретные дела по принадлежности передать в Архив иностранной коллегии и затем из числа обыкновенных дел Сенатского архива те, кои теперь уже не заключают в себе никакой ценности и ненужны для будущего времени, можно по строгому разбору уничтожить». Комментируя это распоряжение «верховной власти», Маяковский пишет, что «согласование действий при осуществлении этой серьезной меры установлено не было, и каждое министерство, по собственному усмотрению, не направляемое и не сдерживаемое никаким общим законом, вырабатывало свои инструкции и приводило их в исполнение»(97). При этом разрозненные и несогласованные мероприятия отдельных министерств, которые ярко выявились при Блудове, дополнялись, как саркастически отмечает Маяковский, «естественной чиновничьей психологией», а именно: «Видя, что из всех сторон архивной действительности лишь одна сторона обращает на себя внимание правительства и поощряется им... разборка и уничтожение дел, архивные чиновники проявляли в этой области максимум соревнования и усердия, достойных лучшего применения»(98).

При этом Блудов — как личность и как гражданин — оставался человеком просвещенным. Все дело заключалось в том, что по отношению к архивам он проявлял себя прежде всего исполнительным чиновником.

Когда при Александре II было разрешено начать рассекречивание некоторых архивных документов, считавшихся ранее государственной тайной и включавших материалы о выступлениях против царизма, Блудов помог профессору А. Н. Попову издать сборник документальных материалов о Степане Разине. Он также руководил подготовкой и изданием четырехтомника «Дворцовые разряды» (СПб., 1850–1855). В 1855 г. он был назначен президентом Российской академии наук и сохранил эту должность до самой смерти.

Так, в противоречиях между различными подходами к архивному делу и хаосом в приемах и методах обработки архивных материалов заканчивалась эпоха господства эмпиризма в архивном деле. Стихийно зрела настоятельная потребность в теоретическом осмыслении основ архивной службы. В этом системном противоречии к середине XIX в. и выявилось «проблемное звено», для решения которого Н. В. Калачову понадобилось сделать трудный выбор между «бумагами» и «документами», а также искать «золотую середину» между двумя принципиально разными взглядами на работу архивиста: как архивариуса ведомственной регистратуры и как археографа исторического архива, что и привело его к формулированию «оснований науки об архивах», т. е. замене прагматического (эмпирического) архивоведения традиционной наукой об архивах.

Н. В. Калачов и традиционное архивоведение

Как было установлено нами ранее, российское архивное дело вплотную подошло к осмыслению самоценной сущности архивов. На эмпирическом уровне наиболее профессиональными архивистами была осознана необходимость сохранения в документальных собраниях их естественно сложившихся связей. И. Л. Маяковский имел достаточно оснований, чтобы объяснить этот факт: «Исторические архивы, находившиеся вне постоянного административного кругозора министерств, первоначально не обращали на себя их внимания... Это обстоятельство позволяло им жить, до некоторой степени, своей собственной жизнью и продолжать, без ломки, свою работу, которая была хоть отчасти налажена в предыдущее время»(99). Однако затем начинается ожесточенное столкновение двух тенденций: в 50–60–х годах почти в каждом из министерств создаются единые архивы (как правило, в ведении Департамента общих дел), кульминацией чего явилась концентрация исторических архивов (Вотчинного, Разрядного и Архива старых дел) в МАМЮ (1852) с первоначальным подчинением его обер-прокурору Общего собрания московских департаментов Сената и соединение в 1864 г. Государственного и Главного архивов иностранных дел в Государственный и Санкт-Петербургский Главный архивы иностранных дел под управлением одного директора.

В это же время проявляется и приобретает колоссальные масштабы и другая тенденция: внеправительственная деятельность ученых, коллекционеров и общественных деятелей, цель которой лучше всех выразил П. М. Строев: «Не довольно Москвы для поприща нашей деятельности: пусть целая Россия превратится в одну библиотеку, нам доступную». И далее: «Если бы Правительству угодно было образовать коллекцию старинных актов, приличную для помещения в одной из государственных библиотек, я охотно принял бы на себя хлопоты: чиновникам архива нельзя успеть в этом деле»(100).

Таким образом, перед архивами и архивистами встала проблема выживания: или раствориться в системе бюрократических учреждений, предназначенных для выдачи справок, пропасть в лабиринте департаментов, ведомств и министерств, или вновь, как в древние времена, потерять свое своеобразие, стать разновидностями библиотек утилитарного назначения, предназначенных для предоставления историкам старинных актов, рукописных и старопечатных книг, и т. п. Именно на этом «проблемном поле» появляется «наука об архивах» Н. В. Калачова и постепенно уходит с арены эмпирическое архивоведение, существовавшее как бы между двумя полюсами — чиновничьим произволом и «библиотечным» дилетантизмом историков. Иначе говоря, угроза полного обюрокрачивания архивов с ликвидацией их исторической самоценности и связанная с этим необходимость профессионального самосознания архивистов и породили «феномен Калачова».

Историко-генетический принцип, положенный нами в основу настоящего исследования, помогает выявить целостную картину истоков и результатов этого феномена, т. е. проанализировать его как один из «жизнеспособных всходов», появившихся «на почве бережно соблюдавшихся лучшими архивистами научно-архивных традиций»(101). Вот почему важно отметить в первую очередь преемственную основу новаторских идей Калачова.

С нашей точки зрения, первым отечественным архивистом, пытавшимся теоретически осмыслить самоценную суть архивов и необходимость создания архивной науки, был барон Густав Андреевич Розенкампф (1764–1831).

В единственной посвященной проекту архивной реформы Розенкампфа работе А. Н. Макарова(102) главное внимание уделяется ее организационной стороне, а также изложению его взглядов на различные формы описей (реестров). Сразу же скажем, что аналогичная судьба постигла и научное наследие Калачова.

Однако, по нашему мнению, как раз в «технологической» сфере, детально проанализированной А. Н. Макаровым, барон Розенкампф оказался наименее оригинальным. М. Г. Собакин, Н. Н. Бантыш-Каменский и их единомышленники на практике достигли более значительных результатов.

Вклад барона Розенкампфа можно оценить только в контексте становления подлинной науки об архивах.

Напомним основные этапы этого процесса.

Во введении к «Сборнику статей по архивоведению» (СПб., 1910) И. И. Зубарев (ниже ему посвящен отдельный доксографический очерк) значительную часть объема своего исследования посвятил анализу археографических работ Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, Алексея Николаевича Оленина и Федора Андреевича Толстого, живших на рубеже XVIII и XIX столетий. Он констатирует, что уже со времен приснопамятного митрополита Евгения Болховитинова, графа Николая Петровича Румянцева и Павла Михайловича Строева взгляд на архивы понемногу стал изменяться(103).

Правда, такой категоричный вывод о совпадении достижений в области археографии и архивоведения, думается, нельзя признать достаточно обоснованным. Тем более что он запутывает вопрос о становлении «ремесла» архивиста и науки об архивах как самостоятельной области теоретических знаний. Сам Зубарев, подробно изложив последствия «эпохи бумажных предписаний по устройству архивов», которую он отождествляет с именами Бантыш-Каменского (отца), Малиновского, Строева, Калайдовича, Васюкова, Востокова, Кеппена и многих других приближенных сотрудников графа Н. П. Румянцева, вынужден был признать, что «правила были введены новые, а взгляды на архивы у департаментского начальства оставались старые. Закон говорил одно, а на деле было совершенно иное»(104).

В работах В. П. Козлова(105) детально выяснена суть археографических новаций, внесенных в архивное дело археографами этого периода — членами кружка Мусина-Пушкина и Румянцевского кружка.

В книгах К. Г. Митяева и М. Н. Шобухова(106) подробно рассмотрены приемы и методы архивно-описательных работ, которые применяли П. М. Строев, А. Х. Востоков, П. И. Иванов, Н. В. Калачов, Д. Я. Самоквасов и другие ученые.

Наконец, современный исследователь Л. И. Шохин практически всю монографию «МАМЮ и русская историческая наука» свел к анализу различных систем археографических описаний, применяемых во второй половине XIX–начале XX в., и изложению полемики сторонников различных взглядов на них. Однако при таком редуцированном, «технологическом» подходе ускользает, как мы думаем, то главное, что определяет специфику архивоведения как науки.

Речь идет о науке, которую В. Н. Автократов определил в 1980 г. как «естественно-научную теорию архивного дела» в отличие от собственно архивоведения, имеющего прикладной характер(107). К сожалению, ученый не развил это положение, однако оно вписывается в рамки нашей концепции о постепенном усложнении понимания онтологической, гносеологической и социокультурной функций архивов в их целостности. Принцип уважения к фонду (провениенцпринцип) выступает в рамках такого подхода как частный случай уважения к архиву — неотъемлемому элементу системы Человек — Общество — Государство.

Только в таком контексте можно оценить новаторство и преемственность именно архивоведческих взглядов Калачова и его школы по сравнению с предшественниками.

Чтобы обосновать это положение, приведем текст основного труда Г. А. Розенкампфа — «Плана о приведении в лучшее устройство архивов вообще» — почти полностью(II).

Даже биография Розенкампфа до настоящего времени практически не изучена: известны только одна небольшая заметка о нем, опубликованная в Русском биографическом словаре(108), и статья П. М. Майкова «Барон Густав Андреевич Розенкампф»(109). К сожалению, ничего не сообщает о жизни и теоретических взглядах Розенкампфа и А. Н. Макаров, автор вышеназванного исследования о проекте его реформы.

Между тем без выяснения основных общеархивоведческих положений барона Розенкампфа, которые не заинтересовали по объективным причинам члена Союза российских архивных деятелей А. Н. Макарова в период подготовки и проведения реорганизации архивного дела, нельзя отчетливо выявить «теоретическое ядро» (если использовать известный термин В. Н. Автократова) в науке об архивах, авторство которой приписывается Н. В. Калачову, И. Е. Андреевскому, А. П. Воронову и другим представителям традиционного архивоведения.

Итак, 8 апреля 1820 г. старший член совета Комиссии составления законов действительный статский советник барон Г. А. Розенкампф направляет рапорт главноуправляющему этой комиссией действительному тайному советнику 1–го класса и кавалеру князю Петру Васильевичу Лопухину. В нем после изложения отдельных замечаний о прилагаемых к рапорту реестрах пишет: «Между тем, припоминая, что за несколько пред сим времени Вашей Светлости угодно было поручить мне изложить мнение о лучшем устройстве архивов, я имею честь представить записку о сем предмете»(110). При этом Г. А. Розенкампф имеет смелость вставить в рапорт следующий пассаж: «Если записка сия, равно как и образцы реестру Архиву комиссий заслужат одобрение Вашей Светлости, то не благоугодно ли будет Вам, Светлейший князь, довести об оных до сведения Государя Императора»(111).

Нам неизвестно, прислушался ли Лопухин к пожеланию подчиненного, но проект реестров он одобрил. В то же время Майков в указанном сочинении сообщает, что Розенкампф был уволен из состава комиссии в 1822 г. и находился в отставке без пенсии с 1826 г. Хочется верить, что это не было следствием представленной им второй части проекта реформы архивной системы. Напомним, что документ, разработанный Розенкампфом по заданию Лопухина, озаглавлен «План приведения в лучшее устройство архивов вообще» (выделено нами. — Т. X.).

Начало проекта и последующей ход рассуждений будут зеркально повторяться в аналогичных планах Калачова, Андреевского, Самоквасова и других архивоведов. Предоставим слово самому Г. А. Розенкампфу:

«Порядочное устройство государственных архивов — есть предмет не только немаловажный, но, можно смело сказать, один из полезнейших и необходимых, на который правительство должно обратить свое внимание.

Истина сия признана всеми просвещенными европейскими державами. В Англии, Франции и Германии устройство архивов приведено в самое цветущее и сообразнейшее с их целью положение. Но в России часть сия еще далека от своего совершенства.

Что сказали бы о частном человеке, имеющем в разных губерниях движимое и недвижимое имущество, который вместо того, чтобы собрать все крепости, акты и сделки на свое имение, рассеял бы их по многим местам, не сделав даже общей описи? Тем более правительство обширной империи должно затрудняться и нередко иметь недостаток в нужных сведениях, когда документы, содержащие в себе не токмо разные крепости, сделки и прочие акты на государственное и частное имущество, одним словом, самые источники законов — рассеяны во ста и более местах, так что правительству весьма трудно знать, где находятся бумаги, принадлежащие к одной и той же части управления, а еще менее иметь общее обозрение всех частей его.

В вышеуказанных краях затруднения сии не могут встретиться, потому что в оных все архивы соединены в один состав и приведены в надлежащий порядок, чему даже и бывший Польский архив служит примером... Итак, кажется, что сия часть, совершенно забытая, требует особенного внимания со стороны правительства... Отчего же происходит такое затруднение?

Единственно от непорядочного устройства старых архивов... Начальство, управляющее архивами, почитает их частию весьма маловажною и, так сказать, постороннею для себя, употребляет к тому таких чиновников, которых ни к каким важным трудам не считает способными, оставляет их в совершенном забвении и лишает через способных людей всякой охоты употребить себя на службу по сей части. Вот главнейшие причины, почему при нынешнем положении архивов никоим образом не можно не только ожидать от них никакой пользы, но и нет и малой надежды, чтобы часть сия когда-либо усовершенствовалась, если правительство не примет к тому надлежащих мер.

Меры сии суть вкратце следующие.

Подчинить все имеющиеся ныне как в здешней, так и в московской столице архивы, исключая Архив Коллегии иностранных дел, особому управлению под наименованием: Главное управление архивов.

На первый случай составить всем вышеупомянутым архивам по свойству предметов каждого из них полные хронологические реестры... а потом соединить их в общем алфавитном и систематическом реестре.

По составлении таковых реестров приступить к главной и прямой цели архивов, то есть соединить все сии источники законодательства, истории и статистики в особом государственном архиве и приуготовить их для способнейшего употребления во всяком случае.

Для сего определить сведущих людей, кои могли бы усовершенствовать себя в так наз[ываемой] Архивной науке.

И наконец, представлять Государственному совету об успехах в занятиях Управления архивов ежегодный отчет, разделяя оный по разным частям законодательства».

Далее следовало примечание: «План сей вместе с предыдущим от архива комиссии представлен был г. главноуправляющему для поднесения Государю Императору»(112).

Спустя полвека Калачов пройдет весь путь, намеченный Розенкампфом: начиная с доклада «Архивы» на I Археологическом съезде в 1869 г., затем публикации в «Сборнике государственных знаний» статьи под названием «Архивы, их государственное значение, состав и устройство» и заканчивая учрежденной в 1873 г. комиссией по устройству архивов и созданием Археологического института с введением в учебную программу курса «Основания науки об архивах».

Таким образом, сенатор, правовед и архивист Н. В. Калачов практически реализовал все идеи, впервые сформулированные правоведом и архивистом бароном Г. А. Розенкампфом.

Почему же ему удалось то, чего не удалось ни Розенкампфу, ни всем его предшественникам? С нашей точки зрения, это произошло, прежде всего, потому, что взгляды Калачова отвечали изменению в обществе и государстве отношения к архивам, которое было обусловлено радикальной сменой к середине XIX в. научной парадигмы в целом и социальной обстановки в пореформенной России в частности. В определенной степени эта взаимообусловленность перемен учитывалась исследователями.

Л. И. Шохин четко связывает возникновение «славной эпохи Калачова» (термин И. И. Зубарева) с «подъемом русской исторической науки с середины XIX века, [который] проявился в количественном росте исследований, в том числе основанных на архивных документах, но главным образом в повышении их качественного уровня, осознании задачи широкого изучения документальных источников как необходимого условия дальнейшего научного прогресса. Вследствие этого исторические архивы в России, как и в других странах Европы, приобретали черты научно-исследовательских учреждений, зачастую руководимых крупными учеными»(113). Исходя из нашей концепции, эта оценка совершенно справедлива для объяснения «феномена Калачова» и возникновения науки об архивах.

Справедлива — но недостаточна. Она недостаточно четко объясняет характер причинно-следственных связей между подъемом исторической науки и возникновением качественно иного отношения к архивам именно в середине XX в. Думается, в данном случае нужно принимать во внимание более глубокие и тонкие механизмы изменения парадигмы человеческого знания как в целом, так и в конкретно-исторических условиях в частности.

Определяющее значение в возникновении качественно иной коллизии (по сравнению, скажем, со временем Розенкампфа и его предшественников) имели новые научные взгляды на изменяющиеся общественные процессы и роль человека в них. Вряд ли случайным совпадением, например, является тот факт, что само появление науки об архивах совпадает с распространением в 60–х годах XIX в. в России понятия «цивилизация», которое В. И. Даль в Толковом словаре живого великорусского языка уже трактует как «общежитие, гражданственность, сознание прав и обязанностей человека и гражданина»(114).

Напомним также, что именно к этому периоду относится ряд открытий в науке, опрокинувших прежнюю систему представлений о мире и человеке. Мы имеем в виду выход в свет трудов Ч. Дарвина по теории эволюции (1859), открытие Д. И. Менделеевым периодического закона химических элементов (1869). В пореформенную Россию проникают позитивистские взгляды основоположника социологии О. Конта, причем одна из первых публикаций «Исторические идеи Огюста Конта» принадлежит Д. И. Писареву (1865). Все активнее заявляет о себе новый социальный слой — интеллигенция. Создается сеть бесплатных библиотек, открывают свои двери для широкой публики Политехнический музей (1872), чуть позже — Исторический музей (1873). Активизируется движение за расширение прав университетов. Как писал в эти годы выдающийся русский хирург и общественный деятель Николай Иванович Пирогов, «университет выражает современное общество более, чем все другие учреждения. Университет — лучший барометр общества... Где политическая жизнь общества качается ровно, как часовой механизм, где политические страсти не доходят до незрелого поколения, там в университете на первый план выступает его прямое назначение — научная деятельность»(115). В то же время среди разночинного студенчества была особенно популярна острота, связанная с отставкой консервативного министра народного просвещения в 1866–1880 гг. гр. Д. А. Толстого: «Царь Александр II — трижды Освободитель. Он освободил крестьян — от крепостного ига, болгар — от ига турок и Россию — от ига Толстого»(116).

Наука в целом — и историческая наука в частности — перестает быть уделом аристократов, она стремительно демократизируется. П. И. Бартенев в 1862 г. начинает издание сборников-журналов «Русский архив», основой которых становится культ факта и персонифицированное отношение к истории(117).

Как показывает проведенный нами анализ, Н. В. Калачов пришел в архивы именно в момент, когда почти все науки вместе с государством и обществом занялись поисками своей родословной и выявлением смысла своего существования. Приведем краткие очерки о жизни и деятельности виднейших русских историков, сыгравших важную роль в процессе слияния теории и методики архивного дела в едином русле формирования общественного и профессионального самосознания русского общества и упрочения российской государственности.

Первым в этом списке по праву должен быть назван классик исторической науки, знаток архивного дела, источниковед, академик Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879)(118).

Он заслуженно считается основоположником русской истории как особой научной дисциплины, «потому что в его трудах на смену «философской» и литературно-художественной историографии века «просвещения», завершенной на русской почве «Историей государства Российского» Н. М. Карамзина, выступила историческая наука с новым конструктивным принципом обобщения исторического материала»(119).

Родился в Москве, в семье протоиерея, законоучителя (преподавателя Закона Божьего) в Московском коммерческом училище. В 1833 г. 14–летний Соловьев поступил в 3–й класс 1–й Московской гимназии. Вспоминая отрочество, он писал, что наиболее сильное впечатление на него в то время произвела «История государства Российского» Карамзина. «Я прочел не менее двенадцати раз, разумеется, без примечаний, но некоторые тома я любил читать особенно... здесь действовал во мне отроческий патриотизм, любил я особенно времена счастливые, славные для России. Двенадцатый том мне не очень нравился именно потому, что в нем описывались одни бедствия России»(120). После успешного окончания гимназии весной 1838 г. он поступил на историко-филологическое отделение философского факультета Московского университета.

О том времени он писал: «Время проходило не столько в изучении фактов, сколько в думании над ними, ибо у нас господствовало философское направление. Гегель кружил нам всем голову, хотя очень немногие читали самого Гегеля, а пользовались им из лекций молодых профессоров. И моя голова работала постоянно, схватив несколько фактов, я уже строил из них целое здание»(121).

После окончания университета в 1842 г. Соловьев стал домашним учителем детей гр. А. Г. Строганова, бывшего члена Кружка молодых друзей Александра I. В течение более двух лет жизни в семье Строганова (1842–1844) он посетил Австрию, Германию, Францию и Бельгию, прослушал лекции лучших европейских профессоров того времени (философ Ф. Шеллинг, географ К. Риттер, историки Л. Ранке, Ф. Шлоссер, Ф. Гизо, А. Тьер, Ж. Мишле и др.). Вернувшись в Москву, он стал готовиться к сдаче магистерского экзамена, для которого выбрал тему «Об отношениях Новгорода к великим князьям».

Текст вызвал противоречивые оценки. Близкий к славянофилам М. П. Погодин назвал диссертацию очень хорошей в качестве магистерской, но «вполне неудовлетворительной» как профессорской, зато «западник» Т. Н. Грановский, прочитав ее, «восплясал от радости».

Вслед за магистерской Соловьев быстро написал и защитил докторскую диссертацию «История отношений между князьями Рюрикова дома». В ней на первый план он выдвинул идею становления государства и его институтов.

С 1851 г. ежегодно выходят тома «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева, каждый из которых воспринимался тогда совсем не так, как сочинения предыдущих историописателей.

Эту разницу А. Е. Пресняков сформулировал следующим образом: «Соловьев мог бы назвать свой главный труд «Историей государства Российского» в ином и более глубоком смысле, чем Карамзин: как историю русской государственности. «Правительство, — так рассуждал он [Соловьев], — в той или иной форме своей есть произведение исторической жизни известного народа, есть самая лучшая поверка этой жизни. <...> Правительство, какая бы ни была его форма, представляет свой народ, в нем народ олицетворяется, и потому оно было, есть и будет всегда на первом плане для историка... Соловьев сравнивает государственную организацию с хирургической повязкой, наложенной на разрозненные живые ткани в ожидании, что они, связанные механически, постепенно срастутся внутренней, органической связью... Соловьев — центральное лицо в сей русской историографии, так как в его труде — итог предыдущей подготовительной работы, итог, сделавший русскую историю наукой» (выделено нами. — Т. Х.)(122).

В речи по случаю его избрания в члены Общества любителей российской словесности при Московском университете 4 февраля 1859 г. Соловьев с полным на то основанием назвал себя архивным тружеником. В его расписанной буквально по минутам жизни времени на занятия в архивах уделялось первостепенное внимание.

Соловьеву по праву принадлежит приоритет в систематическом изучении делопроизводственных материалов XVII–первой четверти XIX в. Он первым начал разрабатывать методику отбора источников и работы с ними. Выявление источников по исследуемой проблеме в максимальном объеме и ознакомление с ними ученых-коллег рассматривались Соловьевым как гарантия от односторонних оценок и прямых натяжек и наскоков, характерных для предшествующей школы историописателей. Отсюда многочисленные цитаты, а порой и полное воспроизведение документов в его трудах, которые составляют не менее двух третей объема его трудов.

Используя покровительство графа С. Г. Строганова и свое положение преподавателя великих князей — наследников престола, он добился разрешения работать с документами в Государственном архиве Российской империи, архивах Синодальной библиотеки, Сената, Военного и Морского министерств, Петербургском и Московском архивах МИД. С разрешения А. М. Горчакова в 1852 г. ему был открыт доступ к новым делам архива МИД за первую половину XIX в. В то время условия работы в читальных залах многих архивохранилищ были экстремально тяжелы.

Как вспоминал П. И. Бартенев о работе Соловьева в старом здании МГАМИД (в Хохловском переулке): «Там уже не только сырость, но в помещении рукописей — туман от сырости. Обои уже гнили. Соловьев острит, утверждая, что последний том его Истории никак не может быть сух, так как он работал с ним в архиве»(123). Сам Соловьев так писал о своих занятиях с архивными документами: «Ученый должен был развернуть громадное так называемое колесо, столбец, перебитый и перебивающийся под его руками, причем глаза, рот и нос наполняются желтоватым порошком, польза от которого для здоровья должна быть определена медиками»(124). Только за первую половину 1860 г. им были просмотрены и сделаны выписки из сорока связок документов Преображенского приказа и Тайной канцелярии, в том числе из дел о крестьянской войне 1773–1775 гг.

Параллельно он работал с материалами Госархива за вторую половину XVIII в. Общее же число изученных им за год дел переваливает за несколько сотен. В итоге неустанной работы он стал профессором Московского университета, а с 1864 по 1870 г. после образования историко-филологического факультета его первым деканом.

В 1871 г. Соловьев назначен ректором Московского университета. Он отличался предельной собранностью, дисциплинированностью, организованностью в работе (студенты проверяли часы по началу соловьевских лекций), а также предельной честностью и преданностью науке.

В результате интриг редактора «Московских ведомостей» и министра народного просвещения Д. А. Толстого он в 1877 г. был вынужден оставить должность ректора и ординарного профессора. Соловьев обратился к канцлеру A. M. Горчакову с просьбой рекомендовать его на место директора МГАМИД, но отказ барона Ф. А. Бюлера разрешить ему перевод в столицу помешал реализации этого плана. Пока же он был вынужден читать лекции в университете в качестве стороннего преподавателя.

В статье «С. М. Соловьев как преподаватель» его бывший студент В. О. Ключевский вспоминал: «С закрытыми глазами, немного раскачиваясь на кафедре взад и вперед, не спеша, низким регистром своего немного жирного баритона начинал он говорить свою лекцию и в продолжение 40 минут редко поднимал тон... Чтение Соловьева не трогало и не пленяло, не било ни на чувства, ни на воображение, но оно заставляло размышлять. С кафедры слышался не профессор, читающий в аудитории, а ученый, размышляющий вслух в своем кабинете... Он слишком глубоко любил и уважал русский народ, чтобы льстить ему, и считал его слишком взрослым, чтоб под видом народной истории сказывать ему детские сказки о народном богатырстве»(125).

В ходе чтения лекций Соловьев пришел к осознанию настоятельной необходимости- написать капитальный труд по истории России: «Пособий не было, Карамзин устарел на глазах у всех, надобно было, для составления хорошего курса, заниматься по источникам: но почему же этот самый курс, обработанный по источникам, не может быть передан публике, жаждущей иметь русскую историю полную и написанную, как писались истории государств в Западной Европе?»(126)

Этой работе Соловьев посвятил всю оставшуюся жизнь. М. П. Погодин и славянофилы встретили вышедший в 1851 г. 1–й том «Истории...» Соловьева резкими нападками, обвиняя автора в том, что «угол его зрения далеко отстоит от нормального». Но историка поддержали ученые государственной школы, в том числе Н. В. Калачов. Соловьев не отступил от своих позиций, и с тех пор с удивительной регулярностью на протяжении почти 30 лет он публиковал ежегодно по очередному тому своей «Истории России с древнейших времен».

Последний, 29–й, том, в котором рассказ доведен до начала Пугачевского восстания во время царствования Екатерины II, вышел уже после его смерти в 1879 г. Одновременно с написанием этого монументального труда, составившего целую эпоху в русской историографии, он продолжал работать над другими историческими исследованиями. Они отражали разносторонний круг его интересов и всегда вызывали полемику в среде коллег («Публичные чтения о Петре Великом», 1872; «Император Александр I. Политика. Дипломатия», 1877; серия журнальных статей «Писатели русской истории XVIII века: Манкиев, Татищев, Ломоносов, Тредьяковский, Щербатов, Болтин, Эмин, Елагин, митрополит Платон» и др.). К концу жизни, в 1872 г., Соловьев был избран действительным членом Российской академии наук.

Безнадежно больной и не встающий с кресла, он просил у близкого к наследнику престола К. П. Победоносцева устроить разрешение о доставлении материалов из архива на его московскую квартиру в Денежном переулке — работа над «Историей России...» продолжалась до последних дней жизни ученого.

Учитывая свой огромный опыт исследовательской работы, Соловьев видел основную задачу архивных учреждений в скорейшем приведении в порядок архивов, составлении верных описей и издании их. Он не был сторонником публикации интересных, но не связанных логически и тематически между собой материалов. «Пестрые сборники... иногда вместо облегчения затрудняют исследователя».

Еще одним ученым, оказавшим значительное влияние на выработку нового взгляда на архивы в «калачовский период», был Михаил Иванович Семевский (1837–1892)(127) — основатель и издатель ежемесячного исторического журнала «Русская старина», который выходил в Петербурге с 1870 по 1918 г.

Современники называли журнал высшим историческим апелляционным судом и олицетворением русской Немезиды . Родился М. И. Семевский в Великолукском уезде Псковской губернии в дворянской семье среднего достатка. Из этой многодетной семьи (шесть братьев и сестра), видимо, благодаря влиянию отца, отставного военного, любителя-историка и страстного коллекционера предметов старины, вышло два крупных историка — основатель «Русской старины» Михаил Иванович и его брат Василий Иванович, профессор, автор известных работ о времени Екатерины II и декабристах, один из редакторов журнала «Голос минувшего». М. И. Семевский обучался в Полоцком и Константиновском кадетских корпусах, в 1855–1856 гг. служил офицером в лейб-гвардии Павловского полка, расквартированного в Москве. В это время вращался в кругу литераторов, а также слушал лекции профессоров Московского университета. Тогда же у Семевского начали проявляться любовь к изучению русской истории и стремление к литературным занятиям. Первым печатным трудом его была статья в «Москвитянине» (1856. № 12) «О фамилии Грибоедовых»; в следующем году он издал «Великие Луки и Великолуцкий уезд», историко-этнографическое исследование (Санкт-Петербург).

В 1857 г. Семевский вернулся в Петербург, стал преподавать русский язык и историю в 1–м кадетском корпусе. В 1861 г. вышел в отставку, служил в государственной канцелярии, в Главном комитете по устройству сельского состояния. В 1882 г. в чине тайного советника оставил службу.

Будучи чиновником, Семевский одновременно (50–60–е годы) опубликовал около ста исследований по русской истории, главным образом XVIII в. Наиболее значительные из них: «Царица Прасковья» («Время». 1861. № 2–5), «Слово и дело» («Светоч». 1861; «Иллюстрация». 1862), «Императрица Екатерина I и семейство Монсов», «Сторонники царевича Алексея», биография царицы Е. Ф. Лопухиной, «Фрейлина Гамильтон». Ему принадлежит одна из самых выразительных жалоб по поводу запрета на доступ в архивы для исследователей: «В прежнее время, в царствование Николая Павловича, наши архивы были или склады полусгнившего бумажного хлама, или хорошо устроенные кладовые, куда не проникал ни один нескромный взор. Очень редко, совершенно случайно, выходили из этих кладовых в крайне скромных размерах новые сведения, большею частью по запросу самого августейшего их хозяина. Поинтересовался, например, Николай Павлович о судьбе Артемия Волынского, о судьбе правительницы Анны Леопольдовны — и вот чиновниками крайне секретно составлялись две, три записки и оставались в копиях в руках весьма немногих лиц»(128). Видимо, именно из желания удовлетворить жажду знаний о прошлом возможно большего числа людей и возник замысел издавать исторический журнал. С 1870 г. начал выходить в свет журнал «Русская старина». Название Семевский позаимствовал у Н. М. Карамзина, который так озаглавил одну из своих статей в журнале «Вестник Европы» (1803). В ней содержалась дорогая для Семевского мысль: «...мы так худо знаем Русскую старину, любезную для сердца Патриотов!». С выпуском «Русской старины» литературная деятельность Семевского сосредоточилась исключительно в этом издании, где он поместил ряд примечаний, объяснений, некрологов, отчетов и других мелких статей. Кроме того, за это время он издал некоторые памятники русской истории, например «Записки Андрея Тимофеевича Болотова» (1870), «Записки князя Я. Шаховского» (1872), «Россия и русский двор в первой половине XVIII в. Записки и замечания гр. Эрнста Миниха» (1891), альбом «Русские деятели в портретах» (5 выпусков, 1882–1891), а также «Очерки и рассказы из русской истории XVIII в.» (1888) и т. д. В то же время «Русская старина» сыграла важную роль в привитии читающей публики вкуса к чтению исторических источников в их «сыром виде», поддержав и развив традиции «Русского архива» П. И. Бартенева.

Семевский совершенно справедливо полагал (и эта мысль сохраняет свою актуальность), что на пути к развитию народного самосознания «изучение родной истории и преимущественно новейшего времени, основанное не на личных взглядах того или иного писателя, но на подлинных исторических документах, всего более может способствовать этому развитию»(129). Несомненной заслугой «Русской старины» является спасение от исчезновения многих документов из частных архивов, которые мы знаем теперь только по публикациям в журнале, поскольку подлинники не сохранились.

Благодаря стараниям Семевского журнал превратился, по отзывам современников, в неофициальную кафедру русской истории для многотысячной аудитории. Многие публикации самого Семевского являются результатом его увлечения полевой археографией — записью документальных сведений со слов очевидца. С 1877 г. до самой смерти он состоял гласным Санкт-Петербургской думы, а в 1883–1885 гг. — товарищем городского головы. Особенно много труда он посвятил городской училищной комиссии, членом которой состоял. Был членом Археографической комиссии и почетным членом Археологического института.

Бурный взлет исторической науки, связанный с приходом в нее ярких, неординарных личностей, а также взаимопроникновение революционных для своего времени научных идей (в частности, распространение аналогий любого явления живой и неживой природы, включая архивы, с «саморазвивающимися организмами»), которое опиралось на новую парадигму научного знания — все это объективно обусловило в последующем характер взглядов Калачова — одного из самых образованных людей своего времени. Чтобы по справедливости оценить его вклад в отечественное архивное дело, приведем для сравнения доксографической очерк о современнике Калачова, его непосредственном начальнике в период работы в МГАМИД и управляющем этим архивом Михаиле Андреевиче Оболенском (1805–1873)(130). Родился М. А. Оболенский в г. Тульчине Подольской губернии. В 1825 г. после окончания Пажеского корпуса вступил на службу в лейб-гвардии Финляндский полк. Участвовал в войне с Турцией и военных действиях в Польше. Был ранен. В 1831 г. уволен с военной службы в чине капитана и определен в канцелярию наместника его императорско-царского величества в Царстве Польском гр. И. Ф. Паскевича-Эриванского. В 1833 г. по ходатайству Паскевича был принят в ведомство Министерства иностранных дел с причислением к Московскому главному архиву. Занимал должности старшего переводчика, главного смотрителя Комиссии печатания государственных грамот и договоров. Как об археографе впервые заявил о себе изданием в 1836 г. Супральской рукописи. В 1839 г. выступил с инициативой издания писцовых книг.

В 1840 г. после смерти управляющего МГАМИД А. Ф. Малиновского именным указом Оболенского назначили исправлять должность нового управляющего. Как и подобало бывшему офицеру, он прежде всего старался укрепить в архиве принцип единоначалия. После некоторых опрометчивых публикаций сочинений иностранцев о древнем русском государстве («дело Флетчера») он стал проявлять крайнюю, порой даже излишнюю осторожность. Именно о таком Оболенском не без иронии вспоминал П. И. Бартенев: «Бумаги у него делились на секретные, секретнейшие и тайне подлежащие».

В феврале 1848 г. Оболенский был утвержден в должности управляющего МГАМИД, в его подчинении находились более 40 служащих, в том числе Н. В. Калачов, собиратель русского фольклора А. Н. Афанасьев и другие.

В конце 1849 г. в МГАМИД приступили к выявлению и копированию документов для издания «Памятников дипломатических сношений древней России с державами иностранными», которое было предпринято по инициативе Д. Н. Блудова. В этих работах Оболенский принимал непосредственное участие. Он также продолжал руководить подготовкой ряда других изданий, основанных на материалах фондов МГАМИД. С января 1863 г. на МГАМИД были распространены Правила для допущения к занятиям в Государственном архиве, в соответствии с которыми исследователи получали допуск к документам «или по высочайшим повелениям, или по распоряжению вице-канцлера».

Документы до 1762 г. предоставлялись исследователям без всякого затруднения.

Считались не подлежащими огласке уголовные и следственные дела, «в коих речь идет о разных придворных отношениях и событиях», а также бумаги и письма, касающиеся домашней жизни особ императорской фамилии или лиц к ним близких. Не подлежали выдаче документы Тайной экспедиции времени Екатерины II и позже, а также «все бумаги, которые заключали в себе сведения о современных государственных вопросах или о лицах, недавно живших или находившихся еще в живых, наконец, переписка особ императорского дома».

Как установил современный исследователь В. Г. Бухерт, Оболенский предполагал открыть для исследователей более широкий круг источников, но «Правила...» были приняты им к исполнению.

О взглядах Оболенского на задачи архивной деятельности может дать представление его программное высказывание: «Назначение вечного архива, как обыкновенно оно понимается, и как я всегда понимал его, — это собственно самое тщательное, самое непогрешимое и до мелочи строгое хранение его документов. Отсюда самая прямая, неизбежная и чрезвычайно важная обязанность всякого служащего при архиве — это именно такое бережное хранение архивских сокровищ»(131).

Сменивший Оболенского на посту управляющего МГАМИД после его смерти барон Ф. А. Бюлер, подытоживая плоды его 34–летнего правления, писал: «Об Оболенском же не следовало бы забывать, что он издал на свой счет 18 книг и брошюр, заключавших драгоценные исторические материалы, и подобно знаменитым предшественникам своим завещал архиву все приобретенные им книги и рукописи»(132).

Оболенский состоял членом Археографической комиссии и членом-корреспондентом Академии наук.

Первой его работой были появившиеся в 1834 г. «Деньги Великого Новгорода». Самое крупное его исследование — «О первоначальной русской летописи», появившееся после его смерти в «Исследованиях и заметках князя Михаила Андреевича Оболенского» (1875). Главные из изданных им собраний материалов: «Супральская рукопись, содержащая Новгородскую и Киевскую сокращенные летописи» (1836), «Летописец Переяславля Суздальского» (1851), «Новый летописец» (1853, сокращенная редакция), «Книга об избрании на царство Михаила Федоровича» (1856), «Письма русских государей и других особ царского семейства» (1861–1862), «Сборник кн. Оболенского» (11 выпусков, 1838–1840), «Иностранные сочинения и акты, относящиеся до России» (4 выпуска, 1847–1848).

В отличие от Миллера или Блудова он не смог проявить себя в архивистике как обладатель оригинальной системы взглядов, хотя его архивная деятельность сказалась на устройстве архивов в целом положительно. Проведенное выше сопоставление взглядов различных историков-архивистов дает нам возможность лучше оценить значение поворотного момента в истории отечественного архивоведения, которое принято называть калачовской эпохой.

Исходя из концептуальной посылки о том, что в архивном деле явственно ощущалась нехватка научной базы, которая отвечала бы общему уровню развития отечественной науки и особенно сложившейся к этому времени как науки истории, рассмотрим деятельность Н. В. Калачова на профессиональном поприще: одновременно ученого-юриста и историка, гражданина и архивиста.

Николай Васильевич Калачов (1819–1885)(133) родился 26 мая 1819 г. в селе Алексино — имении отца, отставного штабс-капитана артиллерии Василия Андреевича Калачова, предводителя дворянства Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии. Домашним воспитанием его занимались гувернеры-иностранцы. Один из них — доктор философии Гегерман внушил ему любовь к истории. С 1831 г. Калачов учился в Москве: сначала в частном пансионе Чермака, а затем (с 1833 г.) в Московском дворянском институте. В 1836 г. он по настоянию отца поступил на юридический факультет Московского университета. Еще будучи студентом, написал исследование «О Судебнике царя Иоанна Васильевича», опубликованное в «Юридических записках», издававшихся П. Г. Редкиным (том I и II). В 1840 г. Калачов окончил университет и поступил на службу в Археографическую комиссию в Петербурге, но в 1843 г. переехал в Москву для занятий в архивах под руководством П. М. Строева. По домашним обстоятельствам (в связи с кончиной отца) был вынужден подать в отставку со службы в Археографической комиссии и уехать к себе в имение, чтобы заняться хозяйством и заботой о младших братьях.

В 1846 г. он вернулся в Москву и занял место библиотекаря в Московском Главном архиве Министерства иностранных дел. Одновременно продолжил работу в Археографической комиссии с откомандированием для занятий в Москву. В том же году Калачов защитил в Москве магистерскую диссертацию на тему «Предварительные юридические исследования для полного объяснения «Русской Правды»». Одновременно он возобновил службу чиновником в Археографической комиссии с прикомандированием к Московскому округу(134). В 1847 г. его учитель по Московскому университету М. П. Погодин опубликовал на страницах журнала «Москвитянин» открытое письмо под названием «О трудах гг. Беляева, Бычкова, Калачова, Попова, Кавелина и Соловьева по части русской истории».

Как отмечает М. П. Мохначева, в этой работе М. П. Погодин, ученый и педагог с 20–летним стажем работы в науке, литературе, журналистике и издательском деле, «продемонстрировал... широту понимания содержания профессиональной научно-исторической, историографической, археографической, архивной и даже библиотечной работы»(135), что было характерным для универсальной парадигмы знаний, сложившейся к середине XIX в. Именно здесь он из всех своих воспитанников, включая С. М. Соловьева, особо выделил Н. В. Калачова, назвав его «самым тщательным из всех молодых ученых, любящим науку для науки, трудолюбивым».

В ходе работ в архивах Калачов разыскивал актовый материал, копии с которого доставлял в Археографическую комиссию. Он не оставил работу в комиссии и после того, как в 1848 г., с уходом из Московского университета К. Д. Кавелина, получил кафедру истории русского законодательства. Возглавлял кафедру до 1852 г. Как профессор Калачов обращал главное внимание на так называемую внешнюю историю права, посвящая большую часть своего курса критическому обзору и разбору памятников русского законодательства. В этом сказывалась определенная школа, следы которой носит и исследование Калачова «О значении Кормчей в системе русского права» (впервые опубликована в «Чтениях Общества истории и древности», 1847), упрочившее за ним авторитетное имя в науке истории русского права.

В 1850 г. Калачов начинает издавать «Архив историко-юридических сведений о России». Кроме вопросов древнего русского законодательства, в «Архиве...» помещались исследования о древней жизни вообще, но с учетом новых направлений, которые получили свое развитие в тот период в области истории, филологии, этнографии благодаря трудам Соловьева, Кавелина, Буслаева, Афанасьева и других. С 1857 г. «Архив» стал выходить под названием «Архив исторических и практических сведений, относящихся до России». В 1852 г. Археографическая комиссия поручила ему публикацию «Дополнений к актам историческим».

Для собирания материалов Калачов совершил в 1852 и 1853 гг. археографическое путешествие по Владимирской, Саратовской, Орловской, Самарской, Тамбовской, Рязанской, Симбирской, Тверской, Ярославской, Московской, Нижегородской, Пензенской губерниям России. Обследовал не только архивы официальных учреждений, но и некоторые частные собрания. Вывод из наблюдений — катастрофическое положение провинциальных архивов.

В 1857 г. Калачов оставил университетскую кафедру и переселился в Петербург для работы в архиве II отделения Собственной Е. И. В. канцелярии. Здесь ему было поручено отредактировать 3–е издание «Свода гражданских законов». Одновременно он продолжал работать в Археографической комиссии, подготовив целый ряд изданий: 3 тома «Актов, относящихся до юридического быта древней России», 2 тома «Писцовых книг», 3 книги «Докладов и приговоров Сената за 1711 и 1712 гг.», 3 тома «Архива государственного совета» и т. д.

В указателе, составленном А. А. Востоковым («Исторический вестник». 1887. Кн. 5), перечислены названия 16 изданий, вышедших под редакцией Калачова. В ходе подготовки и проведения аграрных реформ 60–х годов Калачов, назначенный членом редакционных комиссий для составления положений о крестьянах, работал над юридической частью проектов реформ. Уже первый его доклад «О прекращении крепостного права» отличался юридической обоснованностью и научной обстоятельностью.

С 1864 г. Калачов — редактор и член комиссии по составлению проекта судебной реформы. Его инициативе обязана своим существованием, например, ст. 130 Устава гражданского судопроизводства, впервые узаконившая применение на суде обычного права. В этом же году Петербургский университет присвоил ему степень доктора гражданского права, а в 1868 г. его избрали почетным членом совета университета.

Будучи председателем комиссии, учрежденной при Географическом обществе для собирания народных юридических обычаев, он опубликовал в «Этнографическом сборнике» исследование «Артели в древней и нынешней России», а в «Сборнике государственных знаний» — «О волостных и сельских судах в древней и нынешней России». В целях подготовки кадров для судебных учреждений нового типа Калачов организовал в Санкт-Петербурге кружок молодых юристов, где обсуждались вопросы практического судопроизводства. Позднее содействовал учреждению в Москве юридического общества, был первым его председателем и положил начало «Юридическому вестнику». Таким образом, Калачов вполне заслужил высокие оценки современников, которые характеризовали его как человека разносторонних дарований, принадлежащего к числу тех, кто оказывал просветительное влияние на современный им ход науки. Причем следует отметить: «его любовь к архивам и к архивному делу... беспредельна»(136). В 1865 г. происходит резкая перемена в жизни и судьбе Н. В. Калачова — он занял пост управляющего Московским архивом Министерства юстиции.

Имея к этому времени звание сенатора и титул тайного советника, он воспользовался широкими полномочиями для осуществления в МАМЮ активной и независимой деятельности. Его главной целью на первых порах было вывести архив из состояния крайнего беспорядка, который благоприятствовал массовым хищениям и бесконтрольному уничтожению документов.

В архиве в первую очередь было сформировано из сотрудников с высшим образованием особое «ученое отделение». Главная задача его — систематическое описание хранящихся документов. Под редакцией Н. В. Калачова начинают выходить «Описания документов и бумаг, хранящихся в МАМЮ». МАМЮ при Калачове все больше принимает черты научного учреждения. Но он понимал, что решать судьбы российских архивов необходимо в масштабах всей страны. В это время Археологическое общество готовилось провести в Москве I Археологический съезд.

Как отмечал председатель общества гр. А. С. Уваров, созыв ученого съезда представлял собой одну из мер, но «самую действенную и коренную, для уничтожения равнодушия к русским древностям и для возбуждения общего, живого участия к русской археологии». Он ссылался на положительный в этом смысле опыт Англии, Франции и Германии: «принятие этой меры в России принесло бы больше пользы, чем в других странах, где ученые специалисты чаще и удобнее могут сноситься между собой. У нас такие съезды, общением всех ученых сил, развили бы и саму археологию и общественную любовь к ней»(137).

Калачов решил воспользоваться трибуной съезда, который состоялся в 1869 г., чтобы выступить на нем с докладом «Архивы» о необходимости архивных реформ. Впервые здесь им была озвучена мысль о том, чтобы превратить архивы из «складочного листа покойников» и «лабиринтов» в научные учреждения и «богатые сокровищницы, из которых исследователи будут черпать сведения, дающие жизнь и плоть их идеям и соображениям»(138). Однако, вопреки надеждам Калачова, произнесенный им доклад не вызвал интереса у собравшихся. Он прошел незамеченным. Никакого решения по нему не было принято. Это объяснялось, в первую очередь, специфическим характером аудитории. Дело в том, что среди полутора сотен делегатов не было ни одного профессионального архивиста, а повестка дня включала только археологические вопросы.

Н. В. Калачов решил изменить тактику, проведя в следующий раз огромную подготовительную работу. Он опубликовал текст своего доклада в газете «Русский мир» и добился включения в повестку дня отдельного пункта под названием «Обсуждение мыслей Н. В. Калачова об устройстве архивов»(139).

На съезде, состоявшемся в 1871 г., он зачитал доклад под расширенным названием «Архивы, их государственное значение, состав и устройство», предварительно ознакомив с его содержанием членов специальной комиссии. Делегаты археологического съезда полностью одобрили представленный им в докладе проект архивной реформы, который обсуждался уже не как мысли и предложения одного автора, а как коллегиальное мнение членов комиссии.

По представлению Кабинету министров разработанное Калачовым положение о создании особой межведомственной Комиссии об устройстве архивов было утверждено правительством 27 февраля 1875 г. Ее председателем назначили Н. В. Калачова(140). Комиссия начала работу с составления и рассылки по ведомствам анкеты с вопросами для сбора сведений о русских архивах. Сразу же выяснились негативные последствия неразработанности теоретических вопросов архивного дела, и в частности архивной терминологии.

Так, архивариус архива канцелярии Московского генерал-губернатора Барилевский на вопрос № 9 («Как размещены документы: по годам, по ведомствам или по предметам?») ответил кратко: «Документов никаких нет»(141).

Главным содержанием работы комиссии была разработка мер в рамках проекта архивной реформы, суть которой состояла в следующем: все существующие архивы должны быть разделены на текущие (справочные) при каждом учреждении и центральные исторические, которые делились на губернские и министерские. В будущем допускалась возможность создания Единого центрального архива.

В каждом справочном архиве предусматривались разборочные комиссии: им вменялось отбирать из текущих дел ненужные для справок массивы документов и передавать их в исторические губернские архивы. Не имеющие научного значения документы должны были уничтожаться, а отобранные в результате тщательного рассмотрения документы передаваться в архивы министерств или других высших ведомств на постоянное хранение. Часть материалов, относящихся к местной истории, губернские исторические архивы могли оставлять для хранения у себя.

Предназначенные к уничтожению материалы могли быть уничтожены только после окончательного разрешения Главной архивной комиссии. Такая комиссия была образована в Петербурге в 1878 г. при Министерстве народного просвещения по особому ходатайству Археологического съезда. Она осталась в истории архивного дела как «калачовская». До самой своей смерти в 1885 г. Н. В. Калачов был ее бессменным председателем. Однако большинство разработок межведомственной комиссии осталось только на бумаге. Наибольший интерес из них — с позиций сегодняшнего дня — представляют проекты Положения о Главной архивной комиссии, которую предполагалось создать для методического руководства и контроля за ведомственными архивами, особенно в части, касающейся хранения и уничтожения документальных материалов. В 1873 г. по результатам работы комиссии и в связи с предпринятым ею изучением ведомственных правил по уничтожению документов их ликвидация на местах временно прекращается. Тем не менее разработать единые правила для всех бюрократических канцелярий и самостоятельных ведомств не удалось. После смерти Калачова массовое уничтожение архивных материалов по собственным ведомственным инструкциям и правилам возобновилось с прежней силой.

В 1875 г. Калачов за свой счет объездил архивы Бельгии, Голландии, Англии, Франции, Австрии и Италии, обращая главное внимание на вопросы профессиональной подготовки кадров архивистов и программы архивного образования. Особое внимание Калачова привлекла Школа Хартий в Париже. Он назвал ее образцом, которому должна следовать Россия в деле подготовки образованных деятелей русских архивов(142).

В 1882 г. Калачов был избран членом Академии наук. По его ходатайству было построено новое помещение для Архива Министерства юстиции, открытое уже после его смерти.

По свидетельству А. А. Востокова, которое приводит Л. И. Шохин в своей монографии «МАМЮ и русская историческая наука» (М., 1999), «Калачов простудился на сквозняке при осмотре [нового] здания МАМЮ осенью 1885 года, когда еще не успели вставить стекла и оконные рамы. Болезнь усугубила тяжелое состояние Калачова и преждевременно свела его в могилу»(143).

Подытоживая результаты организационной деятельности Калачова, нужно признать, что из крупномасштабного и целостного плана реформ ему удалось добиться осуществления только нескольких частных предложений в области улучшения состояния архивного дела в России, а именно:

1. В 1876 г. в Петербурге был учрежден археологический институт. Правда, вопреки проекту калачовской комиссии, его открыли как частное учреждение и на благотворительные средства, а не как высшее государственное учебное заведение.

Первым директором института, который первоначально размещался на квартире Калачова, стал сам владелец квартиры. Программа занятий определялась лично Калачовым в соответствии с задачами, которые он ставил перед архивным работником: «Состоя сам начальником одного из важнейших наших архивов, я не мог не поддаться соблазнительной мысли употребить все свои старания к тому, чтобы и в нашем отечестве образовалось сословие таких архивистов, каких мне удалось видеть на Западе (выделено нами. — Т. X.)... Архивариус должен обладать достаточными знаниями, не только специальными по своему предмету, но и общеобразовательными. К сожалению, всем известно, как далеко отстоят от такого идеала хранители наших архивов. Если даже в столицах почти нет специалистов по этой части, то относительно архивариусов в губернских и уездных городах можно смело сказать, что, за немногими счастливыми исключениями, в эту должность нарочно выбираются чиновники самые старые, едва не выжившие из ума и потому уже неспособные быть в чем-либо полезными в самом учреждении, где они состоят на службе»(144).

Хочется отметить звучащие необыкновенно актуально и слова Н. П. Лихачева, сказанные по поводу учрежденного Калачовым института: «Не беда, если не все слушатели Института станут учеными специалистами. Простое ознакомление с курсами, читаемыми в институте, дает возможность каждому из них оказать при случае большие услуги Родине. Куда бы ни закинула судьба бывшего слушателя Института, он везде окажется на страже науки. Не забудет отметить местонахождение первобытных древностей, разберется в разных культурах, укажет на все значение совместного нахождения монет с вещами... При перестройках, реставрациях и уничтожении памятников церковных, якобы для вящего благолепия, всякий слушатель Института попытается остановить несведущих... Встретится архив — и тут, не будучи специалистом по архивному делу или коллекционером, всякий бывший в Институте припомнит, как надо обращаться с документами, описывать их и располагать по известной системе»(145). Очевидно, в данном случае речь идет не о подготовке архивистов на специальном отделении, а о пользе университетского принципа обучения специалистов, когда общая культура помогает выпускнику даже непрофильных отделений справиться с конкретными архивоведческими задачами.

2. Потеряв надежду на проведение общенациональной реформы архивного дела под правительственным контролем, Калачов решил в качестве временной, но безотлагательной меры воспользоваться общественной инициативой. При поддержке Академии наук он начал добиваться учреждения губернских ученых архивных комиссий (ГУАК). Первые комиссии в соответствии с Положением 1885 г. были образованы в Рязанской, Тамбовской, Орловской и Тверской губерниях. На них была возложена обязанность осуществлять осмотр предназначенных ведомствами для уничтожения дел с целью отобрать из их числа те, которые представляют собой научную ценность, и передать спасенные от гибели документы для хранения в губернские исторические архивы.

Драма ГУАК заключалась в том, что они действовали при полном отсутствии юридической основы для реализации своих прав и полномочий, крайней скудности выделяемых средств и абсолютной нехватке постоянных помещений и квалифицированных кадров архивистов. Тем не менее комиссии сыграли важную роль в развитии архивного сознания на местах, в частности в объединении творческих сил.

К сожалению, перечисленными выше сторонами деятельности Калачова как организатора архивного дела и системы архивного образования практически ограничиваются все посвященные ему исследования. Между тем остаются почти нераскрытыми его качества ученого и суть созданной им науки об архивах. Пожалуй, единственным исключением в этом смысле является оценка, которую дал Калачову вскоре после его кончины И. И. Зубарев: «В истории архивного дела в России высокое имя Н. В. Калачова — и как проповедника новых взглядов на архивы, и как организатора археологических институтов и архивных комиссий, и как исследователя древнерусского права, и, наконец, как первого профессора по архивоведению — навсегда останется славным. Заслуги его перед Родиной огромны. Благодаря ему, у нас появилась новая наука, составляющая вполне самостоятельную отрасль исторического знания (выделено нами. — Т. X.): изучение возможно лучшего устройства архивов, исследование и критика различных систем расположения и хранения документальных источников, выяснение задач деятельности архивистов и т. п. — таковы предметы архивоведения»(146).

Будучи соратником и единомышленником Н. В. Калачова, Зубарев первым отметил важную особенность системы подготовки архивных кадров в «калачовском» институте (об этом аспекте деятельности Калачова, за исключением Н. П. Лихачева, больше, по нашим наблюдениям, не писал никто): «Положенная Н. В. Калачовым во главу угла при самом учреждении института национальность как основная стихия русской археологии по-прежнему составляет его гордость. И по-прежнему институт имеет громадное значение в общем движении русского самосознания» (выделено нами. — Т. X.)(147).

Изучение научного наследия Н. В. Калачова(148) дает нам возможность впервые в историко-архивоведческой литературе сделать выводы, свидетельствующие о его непосредственной роли в создании отечественной науки об архивах:

1. Калачов первый теоретически осмыслил человеческий фактор в становлении и развитии архивов. От фетишизации роли безликого Левиафана-государства в жизни и смерти архивов он перешел к определению того, что «составляет цель архивных занятий, в чем заключается задача лиц, специально приставленных к этому делу, известных под именем архивистов, и в каком положении находятся теперь архивы как за границей, так в особенности и у нас»(149).

2. Калачов первым выявил государственно-юридическое и социальное значение архивов, указав, что он не случайно предпринял публикацию соответствующей статьи именно в «Сборнике государственных знаний»: «В настоящее время, когда не только в западных государствах, но и в нашем отечестве обращено серьезное внимание на устройство архивов для хранения в них документов, имеющих столь важное значение как в сфере международных отношений, так и во внутренней жизни каждого государства, с одной стороны — для ограждения его общественного положения, а с другой — для подкрепления тех прав, которые принадлежат многочисленным разрядам так называемых юридических лиц в их частной жизни и деятельности, не может, конечно, представиться неуместным встретить в «Сборнике государственных знаний» некоторые мысли, соображения и положительные данные по этим вопросам»(150).

Тем самым он вывел архивоведение из замкнутых рамок узкопрофессиональных, «технологических» знаний на простор гуманитарных дисциплин историко-юридического характера.

3. Он первым определил архивы как общенациональное достояние, не разделяя их на центральные и провинциальные, ведомственные и частные. Поэтому свои историко-теоретические работы он адресовал широким кругам общества, т. е. не только и даже не столько профессионалам, сколько «неспециалистам дела», видя в разорванности связей между ними одну из главных причин «бесконечных опустошений» в архивах, которую он характеризовал как «невежество правительственных и частных лиц, не понимавших долгое время, да в большинстве случаев и ныне еще не сознающих важного значения таких актов, которые не относятся непосредственно к их кругу занятий, к их собственности или к их домашней жизни». И далее: «Печальное положение архивов было следствием неуважения нашего к тому, что в них хранится, или, лучше сказать, незнания того, что бумаги и клочки, нередко истребляемые крысами и гибнущие от сырости, заключают в себе иной раз драгоценнейшие данные для истории нашего государственного или, по меньшей мере, провинциального быта».

4. Он первым сформулировал необходимость понимания государством, обществом, а также каждым культурным гражданином научного значения архивов как необходимого фундамента для начала любых созидательных работ в области архивного строительства: «Чем... ранее правительство признает возможным положить начало означенным [в программе реформ Калачова. — Т. X.] учреждениям или же сознающие важность их частные лица окажут необходимое содействие к их осуществлению, тем более выиграет наука сохранением от гибели полезных ей материалов, а самые архивы тем самым подвергнутся надлежащему устройству»(151).

Как следует из этих рассуждений, Калачов вплотную подошел к пониманию самоценности архивов с точки зрения государства, общества и каждой отдельно взятой личности.

5. Калачов первым определил необходимость единого научного подхода к разработке некоторых общих правил, касающихся ведения дел, производящихся в каждом правительственном и присутственном месте, а также размещению их для вечного хранения. Он сформулировал необходимость теоретической разработки единых принципов комплектования и экспертизы ценности документов: «Легко уничтожить все, что попадет под руку, но если дело, действительно не нужное для учреждения, в котором оно производилось, имеет за собою тем не менее интерес исторический или представляется любопытным в отношении юридическом, сельскохозяйственном и т. п., то неужели можно его уничтожить? Однако и оставлять такое дело в этом архиве не следует. Так куда же с ним деваться, кому его сдать для дальнейшего хранения?»(152) Отметим, что сам Калачов исходит из принципиального положения о том, что следует уничтожать как можно меньше и лишь при крайней необходимости.

Более того, на заседании межведомственной Комиссии об устройстве архивов, которое состоялось под председательством Калачова 6 октября 1875 г., он еще более ужесточил свою мысль, дав знаменитую формулировку: «Перечень бумаг или дел, подлежащих уничтожению, должен быть категорически и ясно изложен. Лучше лишних сто дел хранить, чем уничтожить десять нужных»(153).

6. В итоге поисков компромисса между ведомственными чиновниками, стремящимися к разгрузке своих делопроизводственных регистратур, и «учеными архивистами» Калачов приходит к важной в архивоведческом контексте идее признания дуалистической (двойственной) природы архивов. В связи с этим он провозгласил важность создания многоуровневой системы архивохранилищ с централизованным управлением: «В уме добросовестного знатока своих документов мелькает уже мысль о необходимости устройства центральных ученых архивов, в которых исследователи, жаждущие изучения своего предмета на основании первых источников, могли бы черпать нужные им сведения из дел, имеющих для них значение еще не тронутых наукою рудников. Таким образом, назначение специального архива в одно и то же время и разрослось и раздвоилось (выделено нами. — Т. X.), а цель архивных занятий разделилась на две: одна из них составляет впредь прямую задачу архивариуса... а другая — задачу археографа, приставленного к документам, имеющим исключительно научное значение, с целью облегчать к ним доступ исследователей»(154).

После обсуждения тезисов Калачова было принято решение, имеющее сегодня (в связи с возникновением негосударственной части Архивного фонда России) особую актуальность: «Отнесение дел и документов к разряду подлежащих уничтожению или временному хранению (что, в сущности, равносильно уничтожению) должно... зависеть от соглашения архивариусов с начальством того ведомства, дела которого разбираются, и в случае разногласия между ними решать вопрос в пользу того мнения, которое клонится к сохранению дела»(155). Тем самым Калачов, с нашей точки зрения, заложил научные основы единой методики комплектования и экспертизы ценности документов в условиях различных форм собственности и ведомственного беспредела, над созданием которой с переменным успехом бьются современные специалисты, ведя мучительные поиски решения давно решенных проблем.

7. Калачов первым обосновал важное государственное и общественное значение профессии архивиста. По его мнению, «состав наших архивов, особенно провинциальных, должен быть вполне преобразован и не только значительным увеличением жалованья лицам, назначаемым в должности архивариусов и чиновников архивов, но прежде всего специальным подготовлением для этого дела лиц, получивших уже перед тем высшее образование»(156).

Он подчеркивает, что это должны быть лица, не только «приготовленные специально к своему делу», но и глубоко проникнутые убеждением в пользе, которую они приносят своей деятельностью и науке, и обществу(157). От степени распространения архивоведческих знаний в широком смысле этого слова Калачов ставит в прямую зависимость «возвышение в среде народа как образования вообще, так и любви к своей родине и в особенности к своей местности, которую так сильно развивает наглядное изучение истории их памятников»(158).

Этот тезис, положенный в основу деятельности ГУАК и развитый позднее в историко-теоретических и краеведческих работах Маяковского в 20–е годы прошлого века, а ныне воплощаемый в научной и практической деятельности С. О. Шмидта и его единомышленников, также сохраняет свою актуальность и остроту в наши дни.

8. Термин «основания науки об архивах» Калачов использует для собирательного названия комплекса вспомогательных исторических дисциплин, преподаваемых в археологическом институте с целью подготовки специалистов по русской старине для занятия мест в архивах правительственных, общественных и частных(159). В связи с этим особое значение приобретает приведенный в его статье краткий исторический очерк развития архивного строительства в России с XIII по начало XIX столетия, представляющий собой сжатый конспект его лекций в институте.

Необходимо иметь в виду, что становление института как центра подготовки архивистов-профессионалов происходило не просто. В статье «Санкт-Петербургский археологический институт. 1878–1903»(160) его директор Н. В. Покровский (занял этот пост после Н. В. Калачова, И. Е. Андреевского, А. Н. Труворова и В. И. Сергеевича) вспоминал: «С самого начала образования института на него оказывали давление с двух сторон. Даже аристократы мысли и знания того времени скептически относились к широким планам Калачова: одни (гр. С. Г. Строганов)... советовали ему обучать слушателей института только архивоведению и, разве в виде роскоши, знакомить с памятниками христианской старины, другие (гр. А. С. Уваров) находили, что в археологическом институте нужно преподавать главным образом первобытную археологию, что не нужно да и не может быть у нас никакого архивоведения. Позднее, уже на исходе 20–летия института, нас стали упрекать в том, что мы ввели в институт первобытную археологию... и что лучше, вместо академических занятий в институте, занимать слушателей практическими работами по описанию и хранению архивных дел. Наконец, в самом исходе 25–летия грянул гром из Москвы от ученого профессора, археолога и архивиста (Покровский имеет в виду Д. Я. Самоквасова. — Т. X.), что все учреждения — Археологический институт, и ученые архивные комиссии, и губернаторы, и высшие власти — только тем и занимаются, что разрушают исторически сложившиеся фонды, что у нас нет в России ни профессоров, ни слушателей, ни работ и что необходимо создать в России новых докторов архивоведения по особому рецепту и добыть миллионы денег на приведение в порядок архивов. Очевидно, здесь уже сказывается не простое незнание дела, но и странная тенденция»(161). Нужно сказать, что в своей критике программы подготовки архивистов в археологическом институте Самоквасов был во многом прав, но это относилось только к периоду директорства А. Н. Труворова и самого Н. В. Покровского, когда акцент был сделан на чтение курсов лекций для слушателей — любителей археологических древностей и предметов старины.

При Калачове и Андреевском баланс между подготовкой специалистов по разным отраслям археографии и архивоведения выдерживался достаточно четко.

В Положении об Археологическом институте из года в год фиксировался один и тот же набор учебных предметов: палеография вообще и в особенности русская, русские древности по частному и общественному быту до XVIII столетия включительно вообще и в особенности по части юридической, хронология, генеалогия, нумизматика, сфрагистика, геральдика, древняя география вообще и в особенности России до XVIII столетия включительно, основания науки об архивах(162).

Курс «Основания науки об архивах» читали сами директора института — Калачов, а после его кончины Андреевский. Это придавало лекциям особую ценность.

В контексте нашего исследования важное значение имеет чтение лекций самим Калачовым. Их научно-методический характер сочетал историю, теорию и методику архивного дела. Об этом свидетельствует уникальный документ, в частности статья Н. Н. Оглоблина «Из воспоминаний слушателя Археологического института первого выпуска (1878–1880)», которая была опубликована в издании «Вестник археологии и истории»(163). Как вспоминает Оглоблин, «курс архивоведения Калачов начал с истории русских архивов, затем перешел к теории архивного дела и литературе предмета. Особенно обстоятельно он говорил о разных видах «ученых описей» и «обозрений». О канцелярских «инвентарях» упоминалось, разумеется, только мимоходом... Этой части архивоведения Калачов отдал шесть лекций, а с седьмой перешел к подробному обозрению старинных актов всевозможных родов и видов, с какими приходится иметь дело архивисту. Это были блестящие определения и ценные характеристики документов, сделанные глубоким знатоком дела... В семнадцати лекциях III и IV семестров Калачов сделал детальную оценку всех старинных и более новых актов по XVIII век включительно»(164).

Итогом научно-архивоведческих размышлений Калачова является важный вывод о том, что цель устройства архивов не будет достигнута, если архивными помещениями не будут заведовать специалисты по этой части, известные под именем архивистов(165).

Его вклад в достижение поставленной цели был решающим. И поэтому наша оценка его трудов совпадает с оценкой, которую Калачов дал состоянию архивного дела в России в последний период своей жизни: на быстрое развитие архивного дела и архивных занятий за последние 10 лет «с недоумением и уважением смотрят и иностранцы, отдавая в этом отношении должную справедливость и заботам нашего правительства и даровитости нашего народа»(166).

Несколько иную характеристику роли и места Калачова в отечественном архивном деле дал И. Л. Маяковский. Он дважды — в 1920–е и в 1940–е годы прошлого столетия — анализировал вклад Калачова в отечественную науку об архивах. В первой работе Маяковский подчеркивает, что как архивист Калачов начал свои занятия под руководством П. М. Строева и, таким образом, является носителем лучших архивных и археографических традиций(167). Далее он излагает суть его выступлений на Первом и Втором археологических съездах и высказывает мнение, что главным результатом было создание комиссии для подготовки архивной реформы, которая добилась решения двух основных вопросов: о прекращении массового уничтожения документов (правда, решение вопроса большей частью осталось на бумаге) и о централизации архивов в отдельное ведомство. Маяковский подробно описывает историю противодействия ведомств архивной реформе, выделяя позиции министерств иностранных дел и военного. Особой заслугой Калачова он считает создание на свои средства и на своей квартире специальной школы архивистов в 1877 г.

Далее он указывает, что, убедившись на горьком опыте в центре, каким тормозом являлось несочувствие к его делу министерств, Калачов главное внимание обратил на обеспечение архивному делу общественного внимания и сочувствия в провинции, что нашло свое выражение в создании губернских ученых архивных комиссий(168).

Основной вывод Маяковского по отношению к деятельности Калачова как архивного деятеля: лежавшие в ее основе идеи лишь частью были проведены в жизнь — созданы были Археологический институт и архивные комиссии, — но они не были забыты и «явились новым звеном в выковывавшейся с таким трудом архивной традиции»(169).

Как видим, в 1918–1920 гг. Маяковский главное внимание обращает на организационную сторону деятельности Калачова и незавершенность его архивной реформы.

Совсем другая тональность наблюдается в его оценке роли и места Калачова, которая содержится в статье, опубликованной спустя почти четверть века, «Н. В. Калачов как историк-архивист»(170). Нужно учесть, что он рассматривал статью во многом лишь как повод для изложения своих собственных взглядов на науку об архивах, поскольку время и условия ее опубликования, связанные с разгаром борьбы с космополитизмом, не давали ему иной возможности(171). Отсюда пафос статьи, заключающийся в том, что «нам, советским архивистам, есть чему поучиться у Калачова, чтобы так полюбить архивное дело, как любил его он. Прививая молодежи, общавшейся с ним, любовь к документу, Калачов тем самым пробуждал и воспитывал в ней любовь к родной стране, обладающей несметными документальными богатствами о своем прошлом(172).

Свою статью Маяковский начинает с утверждения, что потребность в науке об архивах не переставала ощущаться в России с начала XIX в., опуская исходный тезис Н. В. Калачова о том, что соответствующая наука уже создана на Западе, а Россия должна догнать западные страны в этом отношении. Далее он подчеркивает, что благодаря именно Калачову эта наука об архивах стала действительностью, хотя речь идет в данном случае о создании им ее оснований (в нашей терминологии — традиционного архивоведения).

Затем Маяковский называет Н. В. Калачова выразителем и поборником идей Манифеста Коммунистической партии о необходимости централизации в период перехода от феодализма к капитализму, что лишний раз напоминает нам о трудных условиях, препятствовавших подлинно научному и объективному анализу научного наследия основоположников российского архивоведения. Большее значение имеет оценка Маяковским конкретного содержания научных трудов Калачова. Так, Маяковский выдвигает важный тезис о том, что вся научная деятельность Калачова — «от студенческой скамьи и до могилы» — была обусловлена взаимосвязью русской исторической науки в целом и специальных исторических дисциплин, особенно источниковедения, археографии и архивоведения. Юрист по избранной им профессии, Калачов стал уже со студенческой скамьи источниковедом, а затем и археографом. Вершина его научной деятельности, как считает Маяковский, — изучение теории и практики архивного дела, хотя в терминологическом отношении это явный анахронизм, поскольку Калачов не знал и не употреблял таких понятий. Далее Маяковский формулирует суть системы основных теоретических положений архивоведения по трудам Н. В. Калачова, которые, правда, больше напоминают систему взглядов самого Маяковского.

Главное в системе Калачова — идея о необходимости достижения «гармонического синтеза двух назначений архива: обслуживание государственного аппарата и отдельных лиц в части выдачи деловых справок и удовлетворение запросов исследователей». Именно поиск гармонизации этой «раздвоившейся цели» (преобладала в то время первая цель) проходит, по мнению Маяковского, красной нитью через всю его деятельность как архивиста. При этом главную заслугу Калачова Маяковский видит в стремлении применить в архивном деле научные приемы систематизации документальных публикаций. По-видимому, здесь речь идет скорее о Калачове как археографе, нежели как об архивисте, хотя определить грань в то время между этими двумя специальностями было действительно сложно. Далее Маяковский подробно рассматривает взгляды Калачова на проблему уничтожения архивных документов, акцентируя внимание на его требовании при разработке различных приемов описания исходить прежде всего из интереса исследователей.

Наш анализ показывает, что Калачов решал эту проблему, учитывая, в первую очередь, самоценность исторических документов, отложившихся в архивах. Очень важной является подчеркнутая Маяковским мысль Калачова о необходимости подхода к архивам не только как к оперативным органам, но и как к научным учреждениям, в связи с чем, цитирует Маяковский Калачова, «нам необходимо открывать свободный доступ в наши архивы и по возможности делать известными хранящиеся в них документы». К сожалению, не удалось выяснить точный источник этой цитаты, хотя подобные высказывания у Калачова присутствуют.

Маяковский по-своему интерпретирует идею Калачова о «приближении документальных богатств своей родины к широким народным массам», иллюстрируя ее созданием губернских ученых архивных комиссий. Мы показали, что создание таких комиссий было со стороны Калачова вынужденным шагом. Больше надежд он возлагал на широкую правительственную программу деятельности в этом направлении.

В заключение Маяковский высказывает убеждение, что именно эти идеи Калачова делают его наследие заслуживающим памяти о нем в рядах советских архивистов. Можно считать вывод Маяковского о том, что взгляды Калачова — важная веха в развитии архивоведческой мысли дореволюционной России, достаточно обоснованным и сохранившим свое значение до наших дней.

Идеи Калачова нашли свое воплощение и развитие в научной и учебно-преподавательской деятельности профессоров созданного им Археологического института. В первую очередь это относится к современнику и сподвижнику Калачова, который первым достаточно точно охарактеризовал его историческую роль и место в отечественном архивном деле.

Речь идет о почти забытом сегодня сотруднике Археологического института Иване Ивановиче Зубареве.

К сожалению, наши поиски в архивах каких бы то ни было биографических данных о нем не дали положительных результатов. Основные сведения для доксографического очерка о Зубареве основываются на анализе содержания его введения к двухтомному изданию «Сборник статей по архивоведению», о котором речь пойдет ниже, и текстов издательских объявлений, помещенных в обоих томах. Кроме того, использовались разрозненные упоминания о Зубареве в монографии Л. И. Шохина «МАМЮ и русская историческая наука»(173). Важное и во многом уникальное место в истории становления науки об архивах И. И. Зубарев занял как составитель, редактор, издатель «Сборника статей по архивоведению» и автор обширного введения. В первом томе (ч. 1), который вышел в Санкт-Петербурге в 1910 г., помещены портрет Н. В. Калачова и его знаменитая статья «Архивы, их государственное значение, состав и устройство». В этом же выпуске опубликованы тексты журналов Комиссии по устройству архивов (с 17 марта 1873 г. по 16 апреля 1876 г.) и статья Н. Н. Оглоблина «Провинциальные архивы в XVII веке» с документальными приложениями.

В части 2 первого тома выпуска 1911 г. опубликованы «Отчет о поездке за границу инженер-архитектора К. Я. Маевского (с техническими рисунками и чертежами)», записка директора королевских баварских архивов д-ра фон Легера, составленная автором по личной просьбе Н. В. Калачова, и статья Ю. В. Готье «Стокгольмский Государственный архив» с приложениями. По мнению Л. И. Шохина, Зубарев собирался продолжить выпуск своего «Сборника статей по архивоведению». Так, в 1910 г. И. С. Беляеву, в частности, он заказал статью о МАМЮ: «Пишите все, что найдете нужным. С портретов Иванова, Калачова и Попова закажите фотографу копии».

В 1911 г. он вновь возвращается к этой теме: «Мне хотелось бы о московских архивах дать целый выпуск, приблизительно листов 9–10. Может быть, Вы мне это и поможете устроить? Буду очень благодарен». В последующих частях первого тома предполагалось поместить еще несколько статей об иностранных архивах.

Второй том Зубарев планировал посвятить публикациям статей о русских архивах, в том числе об архивах Сибири, Кавказа, Царства Польского, Прибалтийского и Привисленского краев и Финляндии.

В третьем томе предполагались статьи практического содержания по архивоведению. К сожалению, вышли только две части первого тома, остальные планы остались нереализованными.

Важное научное значение деятельности Зубарева обусловливалось единством его подхода к истории, теории и практике архивного дела. Он определял главную цель издания сборников следующим образом: «С одной стороны, дать учебное пособие по архивоведению слушателям археологических институтов, а с другой — необходимое руководство архивариусам, специального образования не получившим, но стремящимся более или менее основательно познакомиться с историей архивного дела в России, с теорией устройства архивов и, в особенности, с практическими приемами для более успешного приведения в порядок архивного материала».

По замыслу Зубарева, двухтомный «Сборник статей по архивоведению» должен был помочь работе новой Комиссии по устройству русских архивов, которая обязана заняться всесторонними исследованиями о современном состоянии и нуждах архивного дела. Комиссия должна была вынести вопросы единой методической базы архивного дела на утверждение высшими органами государственной власти.

Эти заключительные слова из его введения свидетельствуют о том, что Зубарев намеревался вернуться к реализации проекта архивной реформы Н. В. Калачова. Однако его инициатива не была поддержана. Введение к первому тому сборника заслуживает отдельного рассмотрения, что важно для развития отечественной науки об архивах в связи с тем, что он первым в отечественном архивоведении попытался дать законченный очерк истории архивов как части «истории культурного человечества».

По замыслу и хронологическому охвату событий сборники можно сравнить с вышедшим в 1979 г. двухтомником «Развитие архивного дела с древнейших времен до наших дней»(175). Автор дает оригинальную периодизацию истории архивного дела в России по эпохам, не совпадающую ни с одной из существующих.

Отличительной особенностью Зубарева является также утраченный позднее архивоведами стиль изложения: афористичные характеристики архивных деятелей и эмоциональность тона. Впоследствии этот стиль будет характерен для лекций и статей Александра Сергеевича Николаева — основателя в 1918 г. Архивных курсов при Петроградском археологическом институте. Других примеров нами не выявлено.

Проанализируем содержание введения.

Зубарев начинает с фразы: «Много веков миновало с тех пор, как среди обитателей земли появился человек...». И далее он объясняет природу стремления человека хранить «древние предметы и вещевые памятники»: «Каждому человеку свойственно в той или иной степени желание знать прошлое своих предков — «старину стародавнюю» своего народа, а у более просвещенных и развитых людей таковое желание простирается на весь род человеческий»(176).

Несмотря на некоторую наивность изложения, по сравнению с языком современной науки, здесь отчетливо угадывается цивилизационный подход к анализу истории возникновения архивов в масштабе всего человечества.

Далее автор анализирует генезис письменной памяти человека, в которой он выделяет три взаимосвязанные стороны:

— историческую («от поколения к поколению передаются не предания, а записи, полагается прочный фундамент достоверной уже истории данного народа»);

— юридическую («документы, обеспечивающие права как частных лиц, так и права государства»);

— гуманитарную («возможность воплощать отблеск Божества в человеке — его живую мысль и делать ее достоянием будущих поколений»)(177).

Архивы и библиотеки Зубарев рассматривает как особые помещения для хранения письменных памятников, которым культурные народы во все времена придавали громаднейшее значение(178).

Он дает подробное описание письменных памятников Древней Руси, начиная с договоров Олега с греками (X в.). Обзор заканчивается укором в адрес «нынешнего поколения, окончательно забывшего предков, чтущего богов чужих и рабски преклоняющегося перед западноевропейской культурой и просвещением»(179).

Приводя примеры отношения просвещенных людей к памятникам письменной культуры как к святыням, с одной стороны, Зубарев, с другой стороны, акцентирует внимание на случаях невежественного отношения к ним, особенно, по его словам, характерного для начальства всех степеней. При этом он произвольно смещает хронологические рамки, в равной степени обвиняя и тех, кто «оклеивал пергаменными листами типографские станки в XVII веке», и тех, кто уничтожал документы «на законном основании» уже «лет 30–40 тому назад».

Более того, Зубарев ссылается на собственные наблюдения: «В правилах для хранения и уничтожения решенных дел по одному из наших министерств мы встретили нелепый пункт, в соответствии с которым «продаже не подвергаются только такого рода дела, содержание коих признается подлежащим тайне». Такие дела уничтожаются сожиганием при отоплении печей в здании» — !!? (пунктуация автора. — Т. Х.)(180). После указания на причины гибели документов, связанные с необразованностью мелких канцеляристов, Зубарев замечает, что старшие чины канцелярий: начальники отделений, делопроизводители и столоначальники, которые, по меткому выражению Николая I, и правят государством, в такие «мелочи» входить считают для себя унизительным. Их понятия об архивном материале не идут дальше извлечения из него необходимых для себя справок и списывания, иногда целиком, составленных антецессорами докладов. Все обстоит так, как повелось с учреждения министерств и даже ранее(181).

Касаясь истории архивного дела, Зубарев особо выделяет деятельность Петра Великого, с которого, по его мнению, «начинается на Руси, если можно так выразиться, новая эра в архивном деле». Ее содержание он сводит к основанию специальных учреждений для хранения письменных актов, документов и дел, указывая, что, к сожалению, «распоряжение Петра о централизации в хранении архивного материала, на целое столетие опередившее в данном случае Западную Европу... осталось лишь на бумаге»(182).

Затем он очень коротко и точно характеризует архивное дело при Екатерине I, Анне Иоанновне и Екатерине II, особо выделяя деятельность «первого в России ученого архивиста Федора Ивановича Миллера» — «немца по происхождению, русского по духу». Но в целом, пишет Зубарев, научной разработкой архивов никто не занимался, если же что-либо к предпринималось в этом направлении, то в большинстве случаев это было делом частной инициативы немногих отдельных личностей (Петр Великий, Татищев, Миллер и др.), со смертью которых умирали их благие порывы(183). По его мнению, только со времен приснопамятного митрополита Евгения Болховитинова, графа Николая Петровича Румянцева и Павла Михайловича Строева взгляд на архивы понемногу стал меняться. Свой рассказ об их деятельности он заключает следующим выводом: «Митрополит Евгений и граф Румянцев явились первыми светлыми лучами, проникшими в тайники наших богатейших архивов. Они не только указали на громадное историческое значение архивных сокровищ, но и показали часть их всему просвещенному миру»(184).

В хронологической схеме развития отечественного архивного дела он даже выделяет особый период: «Просветительская деятельность графа Румянцева на пользу Родине навеки занесена на скрижали русской историографии под названием «эпохи Румянцева»».

Впрочем, оговаривается Зубарев, одновременно было положено основание другой эпохе в архивном деле, которую можно назвать «эпохою бумажных предписаний по устройству архивов... никого и ни к чему не обязывающих»(185).

В связи с этим он подробнейшим образом характеризует ведомственные инструкции и правила, делая резкий, но обоснованный вывод: «Правила были введены новые, а взгляды на архивы у департаментского начальства оставались старые. Закон говорил одно, а на деле было совершенно иное. <...> Директора департаментов в двадцатых годах прошлого (т. е. XIX. — Т. X.) столетия решительно не придавали никакого научного значения архивному материалу, смотрели на него как на никому не нужный старый канцелярский хлам, а потому давали понять окружающим, что архив есть нечто совсем неважное, третьестепенное, вроде свалочного места, и что там порядочному чиновнику делать нечего... Свято соблюдая эти догмы, департаментские чиновники смотрели на архив и архивную службу с презрением. Самая должность архивариуса считалась унизительной, так как в ней всякий чиновник видел конец служебной карьеры... К сожалению, этот твердо установившийся взгляд, перекатываясь от одного чиновничьего поколения к другому, дошел, наконец, и до нашего времени!»(186). Однако, пишет Зубарев, начиная с самого умного человека в России А. С. Пушкина, все лучшие люди России, и в частности «люди науки в XIX веке, все более и более сознавая важное значение архивных сокровищ в государственно-административном, общественном и научном отношениях (выделено нами. — Т. X.)... воочию убеждались в неудовлетворительном их состоянии, что, естественно, должно было вызывать с их стороны особую заботу об изменении к лучшему этого важного дела»(187).

Нам представляется этот тезис Зубарева очень важным: впервые архивное дело рассматривается как общенациональный предмет заботы «всех лучших русских людей XIX века». Развивая свою мысль, автор приводит в доказательство образование особых ученых обществ, принесших несомненную пользу исторической науке. Среди них он выделяет учрежденную 14 июля 1828 г. при Академии наук археографическую экспедицию, начальником и инициатором каковой был Павел Михайлович Строев. Она, по мнению Зубарева, «оказала громадную услугу Родине... Если бы не было П. М. Строева, вся жизнь которого с юношеских лет до глубокой старости (род. в 1796 г., ум. в 1876 г.) представляет собою сплошную археографическую экспедицию... то, может быть, наше архивное дело находилось бы и поныне в том же печальном состоянии, в каком оно было в первые годы прошлого столетия»(188).

Но, пишет Зубарев, все способы и меры, предпринимаемые к улучшению архивов со стороны ученых обществ, частных лиц и правительства, носили скорее частный характер и касались лишь одной стороны архивного дела. «Литературы по архивоведению, если не считать нескольких заметок и статей, особого значения не имевших, долгое время на Руси совершенно не было, как не существовало и самой науки архивоведения» (выделено нами, разрядка автора. — Т. X).

И далее следует ключевой тезис его статьи: «Только с 1869 года начинает нарождаться совершенно новое течение в архивном деле в России, давшее прекрасные результаты и по справедливости имеющее право быть названным славною эпохою Калачова»(189).

Итак, от эпохи дописьменных памятников истории и архивов-библиотек к эпохе Петра Великого, а затем через «эпоху Румянцева и бумажных предписаний» — к «славной эпохе Калачова». Такова согласно Зубареву была логика развития архивного дела и отечественного архивоведения (он пишет это слово через два «ять», т. е. понимает ее не как ремесло, а как науку об архивах). Именно потому, что он обусловливает эту логику все большим осознанием в обществе и самим государством архивов как жизненно важного для их существования и национального самосознания феномена, мы считаем исторический очерк Зубарева первой оригинальной попыткой подлинно научной оценки генезиса, становления и развития системы архивоведческих взглядов от дописьменных времен до посткалачовского периода.

На последующих страницах Зубарев излагает детали деятельности Калачова-архивиста, называя его новым пророком в архивном деле. Приведем его оценку основанного Калачовым Археологического института: «Получив в 1905 году наименование Императорского... Археологический институт является по настоящее время единственным в России рассадником специальных знаний, не дающим своим питомцам решительно никаких прав»(190).

В дальнейшем он делает неожиданный, парадоксальный вывод: «А отсюда уже станет ясным и понятным, что при современном, к сожалению, очень ложном взгляде на науку и общем стремлении через диплом получить возможность пользоваться материальными благами в жизни в Археологический институт идут, по большей части, люди, ищущие только знаний, люди идеи и дела... Лекции слушаются и молодыми людьми, и средновеками, и почтенными старцами. Среди слушателей встречаются лица духовного сана, военные от подпоручика до генерала, гражданские чиновники различных ведомств, преподаватели и преподавательницы, студенты и курсистки, инженеры, архитекторы и художники. <...> Институт по-прежнему имеет громадное значение в общем движении самосознания»(191), сравнимое с ростом числа ученых губернских архивных комиссий — с 4 в 1884 г. до 26 в 1910 г.

В заключительных строках И. И. Зубарев очень точно определяет весомый вклад Н. В. Калачова в новую науку — архивоведение, в организацию первого высшего учебного заведения для подготовки специалистов в области архивного дела и в создание массового общественного движения архивистов в России. По мнению Зубарева, «если бы не рутинные взгляды некоторых ведомств и не нищенское содержание архивариусов, то, несомненно, большая часть русских архивов находилась бы в образцовом состоянии»(192).

Нужно сказать, что эта мысль на последних страницах введения становится главенствующей. Приведя цитату Калачова о том, насколько далеко отстоят от идеала хранители наших архивов, Зубарев отмечает: «Прошло с тех пор тридцать лет. Многое, конечно, за это время изменилось к лучшему, но все-таки «отработанный пар» департаментов и канцелярий по-прежнему передается на хранение в архив в качестве архивариусов и их помощников и там преблагополучно дремлет, вспоминая о былых годах и ожидая мирного переселения в обитель «иде же несть болезнь, ни печаль»... Виною такого ненормального отношения являются начальники различных учреждений, не желающие знакомиться с требованиями архивной науки. Как быстро ни движется архивоведение вперед, но подавляющее большинство начальников учреждений имеет еще слишком превратный взгляд на архивы. Многие из них решительно не придают им никакого научного значения (здесь и выше выделено нами. — Т. X.), а у тех, которые высказываются за лучшую постановку архивов, большею частью слова идут вразрез с делом»(193).

И. И. Зубарев считает научное изучение архивов составной частью всеобъемлющей науки, которую он называет отечествоведением. По его мнению, это предмет, который необходимо изучать каждому гражданину: «В наших учебных заведениях всех типов и наименований требуются широкие познания обо всем на свете, кроме Родины». При этом особенно актуально звучат его слова о том, что в Западной Европе такой взгляд на изучение своей истории давно вошел в жизнь народа, а потому там дорожат самым незначительным, по-видимому, памятником, «у нас же, наоборот, люди, получившие высшее образование, сплошь и рядом относятся с обидным пренебрежением к драгоценнейшим памятникам родной старины и не прочь их уничтожить... На Западе прекрасно осознали, что «беспорядок в архивах есть внутренняя болезнь государства», а потому там, не жалея ни средств, ни времени, давно уже принялись эту болезнь лечить и достигли блестящих результатов»(194). Отсюда следует его логический вывод: «Чтобы разрешить уже достаточно наболевшие архивные вопросы, кажется, не будет преждевременным учреждение вновь из специалистов-архивоведов особой Комиссии по устройству русских архивов. Пусть она займется всесторонними исследованиями о современном состоянии и нуждах архивного дела в России и выработает одинаковые для всех архивов правила, которые и должны быть внесены на обсуждение Государственной Думы и Государственного Совета»(195)(здесь и выше выделено нами. — Т. X.).

Выведение архивного дела на уровень общенациональной задачи государственного значения дает достаточные основания для того, чтобы считать И. И. Зубарева одним из основоположников науки об архивах нового типа, основы которой были заложены Калачовым и получили свое развитие уже в новом, классическом, архивоведении XX в.

Другим продолжателем идей Калачова был Иван Ефимович Андреевский (1831–1891)(196).

Отметим, что поскольку проект Андреевского по преобразованию архивов не был вынесен на суд широкой общественности, то опубликованные источники по данному вопросу отсутствуют. Документы о его разработке и рассмотрении в правительственных сферах отложились лишь в фонде Петербургского археологического института (РГИА. Ф. 119), а также в фонде Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 733). В частности, в фонде 119 (Оп. 1. Д. 48) находится записка Андреевского «О некоторых реформах Археологического института, в связи с его заботами о приведении в порядок русских архивов», анализ которой и привел нас к выводу о преемственности основных идей Андреевского с аналогичными замыслами Калачова, хотя и на более локальном уровне. Основные биографические данные о жизни Андреевского находятся и формулярном списке ученого, хранящемся в Российском государственном историческом архиве.

И. Е. Андреевский — известный юрист-правовед и историк-архивист, один из первых русских архивоведов, родился в 1831 г. в семье известного петербургского врача.

Блестяще окончив гимназию, он в 1848 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета. В 1852 г. после окончания университета поступает на службу в камеру петербургского губернского прокурора и одновременно готовит магистерскую диссертацию на тему «О правах инородцев в России до вступления Иоанна III на престол Великого княжения Московского», которую защитил в 1864 г. Начиная с 1855 г. он более 30 лет преподавал в Петербургском университете, последовательно пройдя все ступени научной и административной иерархической лестницы — от адъюнкта до заслуженного профессора и ректора. В 1864 г. после защиты диссертации «О наместниках, воеводах и губернаторах» становится доктором государственного права. Анализу этой работы Н. В. Калачов посвятил отдельное исследование(197).

Главным научным трудом Андреевского является его двухтомный труд «Полицейское право»(198). В Петербургский археологический институт был приглашен Н. В. Калачовым для чтения курса лекций по истории полицейского права и земских учреждений.

После смерти Калачова в 1885 г. Андреевский сменил его на посту директора института и заведующего кафедрой архивоведения, продолжая оставаться ректором университета. С 1887 г. он полностью отдал себя работе на посту директора института, развивая научные принципы Н. В. Калачова.

Как указывал К. А. Мазин, «Андреевскому, не знакомому с практической работой архивов, было, вероятно, крайне трудно продолжить курс по архивоведению, не снижая того высокого профессионального уровня преподавания основной дисциплины, на котором читал его «король архивов» Калачов, но он сумел преодолеть это благодаря своему трудолюбию и старательности»(199).

По его инициативе для изучения зарубежного опыта за границу был направлен выпускник Петербургского археологического института Н. С. Ланской, который познакомился с состоянием архивов Франции и Бельгии, а также прослушал курс лекций в Школе Хартий в Париже.

В конце 80–х годов Андреевский выступает с проектом архивной реформы, в основе которой лежит идея централизации управления архивным делом России. Функции центрального органа управления архивами, по его мнению, должны были быть возложены на Петербургский археологический институт, который бы опирался в своей деятельности на губернские ученые архивные комиссии.

Проект реорганизации архивного дела, несмотря на свою ограниченность по сравнению с аналогичным проектом Калачова (из сферы его применения практически исключались крупнейшие исторические архивы Петербурга и Москвы), являлся важным свидетельством дальнейшего развития отечественной архивоведческой мысли в эпоху, когда деятельность Калачова уже закончилась, а деятельность Самоквасова в этом же направлении еще не началась.

Много места в работах Андреевского занимает разработка мер по совершенствованию деятельности комиссий, целью которой он считал создание губернских исторических архивов в виде цельных коллекций актов, свидетельствующих о прошедшем губернии(200). Борьба за реализацию проекта реорганизации архивного дела на основе взаимодействия института и губернских комиссий в России окончилась неудачей.

После смерти Андреевского в 1891 г. его план реформ был оставлен без движения в министерских канцеляриях и других бюрократических учреждениях, куда был направлен для согласования. Этому способствовал отрицательный отзыв «покровителя института» великого князя Сергея Александровича, которому в свое время Андреевский преподавал основы государственного права. В записке, направленной ученому в ответ на посланный князю проект архивной реформы, говорилось: «Его Высочество, совершенно разделяя Ваше мнение, находя мысль правильною и предоставляя Вам, если надеетесь на успех, действовать по усмотрению, полагает, что проект вряд ли осуществим по грандиозности и обширности программы, неудобоисполнительности и встретит непреодолимые препятствия»(201).

К числу важных в теоретическом и методологическом планах идей Андреевского современные исследователи относят его предложения о централизации исторических архивов, создании единого карточного каталога для них, а также о публикации архивных документов особой важности в специальном приложении к «Вестнику» Петербургского археологического института. Так, в одном из более поздних изданий своей работы «Науки об архивах» (СПб., 1887) в главе «Устройство архивов и их ведения» он писал: «Ввиду предприятий, добытых Баварией, а теперь Пруссией и Бельгией, представляется весьма желательным иметь центральное управление всеми историческими архивами страны, на которое могут быть возложены такие функции: 1. Сосредоточить в этом учреждении (конечно, постепенно) карточки всех исторических архивов. <...> 3. Содействовать накоплению персонала работающих в архивах лицами знающими. <...> 5. Содействовать установлению связи между историческими архивами и историческими обществами»(202).

В 1890–1891 гг. он возглавлял общую редакцию Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, поместив там ряд крупных статей, в частности: «Архивы», «Архивоведение, или Наука об архивах», «Археологические институты и археологические школы», «Архивное право», «Архивные ученые комиссии».

В своих работах Андреевский всегда подчеркивал большое значение Калачова, создавшего Петербургский археологический институт по образцу парижской Школы Хартий. По его мнению, цель школы — на научном поприще померяться силами с Германией и тем самым сохранить за Францией ее почетное место в Европе. В лекциях перед студентами института он говорил дословно так: «Учредитель Археологического института, имя которого произносится здесь, в его родной семье, всегда с великим уважением и благодарной памятью, — Николай Васильевич Калачов положил в основу института начала, весьма схожие с началами Ecole des Chartes»(203).

Иначе говоря, для Андреевского, как и для Калачова, и И. И. Зубарева, очень важно было обратить внимание правительства и общества на государственную роль архивов, на их место в процессе развития общенационального самосознания.

На наш взгляд, для становления классической науки об архивах наибольшее значение имеет сформулированная Андреевским концепция единения архивов в масштабах «отдельной страны, а впоследствии — целого мира с целью обеспечения всеобщих научных работ». Именно эта часть его лекций выпала из поля зрения исследователей, поэтому представляется целесообразным проанализировать ее более детально.

Уже во введении к своей «Науке об архивах» он намечает пути к познанию сути архивов, которые мы относим к целостной характеристике их онтологической, гносеологической и социокультурной сторон. И. Е. Андреевский, прежде всего, разделяет значение архивов «в обширном» и в «тесном» толкованиях этого понятия.

Значение [архивов] в «обширном» смысле, по мнению Андреевского, определяется изначально тем, что «как отдельному человеку, размышляющему и действующему, так и единению людей, особенно же единению политическому, свойственно желание и стремление сохранить следы своих мыслей и деяний на будущее время. Если развернуть любой средневековый договорный акт, то в каждом из них прямо мотивируется это желание: «что ся даете по временем, то отъиде по временем... а либо грамотою утвердят, то будет всем ведомо, или кто после живой останется». Еще ярче эта самая мысль выражена по отношению ко времени, когда письменных актов не заключали и когда пользовались тем, что предоставляла природа прочного — скалу, дерево и проч., чтобы тут начертать тот или другой знак о своем деле, как указание для будущих потомков»(204).

Хотелось бы обратить внимание на то, что со времен Калачова в русском архивоведении утвердилась концепция происхождения архивов «в обширном» понятии этого слова непосредственно из попыток человека зафиксировать память о своем пребывании на земле для будущих потомков. Это отныне становится своеобразной визитной карточкой отечественной науки об архивах, которая впоследствии, с нашей точки зрения, определила характер классического архивоведения. «Но, — пишет далее Андреевский, — по мере развития письменности потребовалось создавать архивы в тесном значении этого понятия... И уже в этом тесном значении архив имеет четырех родов значение и отношение:

Архив как хранилище документов характера юридического...

Архив как хранилище правительственных и общественных документов, имеющих государственную важность... Особое значение в этом отношении [имеют] военные и финансовые архивы.

Архив как хранилище документов чисто исторических. Его связь и близость с библиотекой [несомненна], но отличие состоит в деле управления и способах пользования.

Архивы частных лиц и союзного строя» (т. е. смешанного характера. — Т. X.).

Затем следует вывод Андреевского, который служит «точкой бифуркации» между традиционным (эмпирическим) архивоведением и зарождающейся наукой об архивах нового типа — классическим архивоведением: «Наука об архивах пытается в настоящее время всем этим четырем видам архивов сообщить единство. Доставление такового в отдельной стране может иметь последствием единение архивов целого мира: обеспечение всеобщих научных работ»(205). В этих строках, написанных в 1887 г., предвосхищена современная идея создания единого архивно-информационного пространства в глобальном масштабе. К сожалению, ни современники, ни позднейшие исследователи не оценили важности этой мысли И. Е. Андреевского и она осталась незамеченной.

Последним представителем школы Калачова является Александр Петрович Воронов.

Его работа «Архивоведение»(206) носит не самостоятельный, но во многом компилятивный характер, что, по-видимому, дало основание Д. Я. Самоквасову назвать его случайным лектором, учителем гимназии и одновременно библиотекарем. «Курс этого лектора, — писал он, — читаемый по одному часу в неделю, не имеет ничего общего с «наукой архивоведения», преподаваемой в западноевропейских университетах профессорами-специалистами»(207).

Правда, в Российском государственном историческом архиве(208) содержится указание на то, что А. П. Воронов несколько лет проработал архивариусом в Петербургском университете, неоднократно обследовал русские архивы и выезжал во Францию для знакомства с работой Школы Хартий, но в целом оценка Самоквасова достаточно справедлива.

В «Архивоведении» А. П. Воронова во многом есть возврат к более узкому, чем у Калачова, Зубарева и Андреевского, пониманию архивов. Так, во введении он определяет значение слова «архив» (в переводе на современный язык) как «особое учреждение для хранения письменных актов и вообще бумаг, имеющих какое-либо историко-юридическое значение». Поэтому, с его точки зрения, летописи, записки, письма и т. п., должны храниться не в архиве, а в библиотеке.

Архивы в собственном смысле слова, по Воронову, представляют собой дела, выделенные из текущего делопроизводства, а исторические архивы соответственно те, которые окончательно отделились от текущего делопроизводства, т. е. в них хранятся материалы более или менее древние(209). В соответствии с толкованием ученого главное значение архивов — практическое (юридическое): «Повсеместность архивов ясно свидетельствует о том, что эти учреждения созданы практической необходимостью, их очевидной пользой для обыденной жизни»(210).

Отсюда следует его первый важный в рамках нашего исследования вывод: «На деятельность по устройству архива можно смотреть с двух точек зрения:

— как на ограждение прав, которые принадлежат многочисленным разрядам так называемых юридических лиц,

— как на услугу и, пожалуй, жертву, приносимую науке»(211).

В комментариях к списку литературы Воронов указывает, что каждое министерство имеет право разрабатывать инструкции и правила для архивов своего ведомства, причем приводит длинный список правил, изданных, например, министерствами иностранных дел, юстиции, военным, морским, путей сообщения, земледелия и государственных имуществ, св. Синода и т. п.(212)

Соответствующим образом построена и его книга. Отдельные главы посвящены следующим темам: «Помещение и внешнее устройство архивов» (гл. 1), «Система расположения архивного материала» (гл. 2), «Описание дел и составление указателей» (гл. 3), «Принятие архивом дел и включение принятого в архивный материал» (гл. 4), «Выдача справок и допущение к занятиям посторонних лиц» (гл. 5), «Уничтожение дел» (гл. 6) и «Управление архивом и централизация архивов» (гл. 7). Все главы и разделы представляют собой добросовестное изложение взглядов, содержащихся в доступной Воронову архивоведческой литературе. Но его концептуальные взгляды на суть и значение архивов, а также на задачи архивиста уже не отвечали достигнутому уровню архивоведческой мысли и в России, и в Западной Европе.

Отметим в этой связи, что в издании «Древности. Труды Археографической комиссии Имп. Археологического общества»(213) Н. Н. Харузин (речь идет о сотруднике МАМЮ самоквасовского призыва, как его называет Л. И. Шохин в «МАМЮ и русская историческая наука») опубликовал для сведения русской научной общественности результаты анализа новейшей работы французского историка, источниковеда и архивоведа Ш. Ланглуа «Наука об архивах», опубликованной в «Revue internationale des archives et des Musées»(214). Отмечая, что Ланглуа не знаком с русской архивоведческой литературой, Харузин акцентирует внимание русских читателей на том, что, по мнению французского ученого, в постановке архивного дела произошел коренной перелом сравнительно с еще недавним прошлым, а именно: «практические цели архивов, прежде бывших, по выражению автора, арсеналами для юридических доказательств своих прав, отходят все больше на второй план, их заменяют цели ученые: архивы обращаются в хранилище исторических сведений. Заведующие этими хранилищами за последние 100 лет сделали многое для обогащения их... благодаря их трудам возникла наука об архивах, в ее современном виде» (выделено нами. — Т. X.), хотя она, даже в Германии, по сравнению с теорией и практикой библиотечного дела, «находится еще в младенческом состоянии». В то же время, как считает Ланглуа, «наука должна идти вперед... Чем больше сделано для развития науки, тем более чувствуются пробелы, тем более развивается критическое отношение к прежним работам и тем шире и грандиознее представляются задачи науки»(215).

Трудно предположить, что Воронов не был знаком с работой Ланглуа — если не в оригинале, то хотя бы в изложении автора рецензии на монографию французского ученого, помещенную во вполне доступных ему «Трудах Археографической комиссии». Тем не менее в целом его взгляды отражают если не «младенческое состояние» архивоведения, то, всяком случае, далекое от того понимания сути архивов, которое заявлено в работах его предшественников по Петербургскому археографическому институту и многих современников включая Ш. Ланглуа.

Представляется недостаточно обоснованным мнение, согласно которому именно Воронов — автор термина «архивоведение» и данного ему определения(216). Если с формальной точки зрения это утверждение и может соответствовать действительности (сам Илизаров предпосылает ему осторожную оговорку — возможно), тем не менее дефиниция Воронова не содержит в себе ничего принципиально нового. Он просто переводит на русский язык немецкие понятия «archivwissenschaft» (французский синоним «science des archives») и «archivkunde» («service des archives»)(217). Калачов и особенно Зубарев, как показывает наш анализ, понимали характер науки об архивах гораздо шире. Во всяком случае, они не сводили характер архивной науки к утилитарной задаче, связанной с выработкой основ наилучшего и наипростейшего устройства и ведения архивов, обеспечивающего не только сохранность архивных материалов, но и удобство пользования ими в интересах научных и деловых. Правда, Воронов подчеркивает и важность второй задачи архивоведения — сделать содержание архивов известным и ввести его в научный оборот не только своего народа, но и международный. Но и такая формулировка уступает по глубине дефиниции задачи по «всемирному единению архивов», сформулированной И. Е. Андреевским.

Другое дело, что именно широкий диапазон изученных Вороновым русских и иностранных источников позволил ему включить в свои работы сведения о самых современных взглядах на архивную практику, которые он изложил в одной из глав своего «Архивоведения», а также в докладе «Французские областные архивы»(218). В докладе Воронов впервые в отечественной литературе употребил термин «фонд», давая его, впрочем, без перевода на русский язык. Касаясь вопроса классификации департаментского архива во Франции, он пишет: «Каждая серия представляет собой несколько так называемых fonds. Fonds — это совокупность бумаг, принадлежащих одному учреждению, одной корпорации, одной фамилии (очевидно, имеется в виду семья, род. — Т. X.), одному лицу. Словом, fonds — это исторически сложившаяся группа дел. Классифицировать par fonds (по фондам. — Т. X.) — значит соединить вместе те бумаги, которые были собственностью одного учреждения, одной корпорации, одной фамилии, одного лица. Внутри fonds бумаги располагаются смотря по удобству, или в хронологическом порядке, или в топографическом, или в алфавитном»(219).

Судя по приведенной выдержке, автор в конце XIX в. еще не вполне уяснил революционное значение принципа пофондовой систематизации дел, употребив механистическое понятие «соединить бумаги вместе». Во всяком случае, участники Киевского археологического съезда в 1899 г. в ответ на его выступление на съезде немедленно возразили, что «средоточие всех архивов в одном из министерств едва ли можно признать и желательным, и возможным» и что трудно, почти невозможно отделить от учреждений их архивы(220). Но уже в своей более поздней работе «Архивоведение» (1904) Воронов расширил и уточнил понимание принципа классификации по фондам, определив его как принцип систематизации дел на исторической основе. Именно он дал первое классическое определение данного принципа: «Истинный принцип архивного порядка есть историческое распределение архивного материала. Эта система не навязывается извне, а вытекает из самого содержания архива. Все, что жило самостоятельно в прошлом, должно жить самостоятельно и в архиве. Распознать эти организмы в архиве есть первая задача каждого истинного архивариуса. По удачному сравнению Делаборда, библиотека есть нечто, тогда как архив есть некто, а потому архив не может расчленяться произвольно, как библиотека. Каждый старый архив заключает определенные, исторически сложившиеся составные части, которые должны быть обязательно сохранены...» (выделено нами. — Т. X)(221).

Пожалуй, в данном случае мы встречаемся с одним из редчайших явлений в истории науки: автор формулирует вполне очевидные для него принципы архивного дела, не отдавая себе отчета в том, что удачная трактовка французского понимания fonds как лучшей формы расположения архивного материала становится основой для революционной перемены во взглядах на все содержание работы архивиста и науки об архивах. То, что интуитивно осознавалось наиболее мыслящими представителями традиционного архивоведения, в чеканных строках Воронова стало самым кратким изложением «теоретического ядра» новой науки об архивах, которую мы называем классической.

Впрочем, комментируя взгляды Воронова, В. Н. Автократов отметил, что русский ученый справедливо отметил непоследовательность французских архивистов, которые, например, сохраняют наряду с фондовым принципом классификации искусственную группировку дел по сериям, выделяя за счет всех отделов документы в серию А (Акты верховной власти и государственного имущества), нарушая тем самым принцип целостности фондов(222).

Даже у французских архивистов, по мнению Е. В. Старостина, не было однозначной оценки введенного ими принципа — принципа происхождения (уважения к фонду), который заменил предметно-логический принцип(223). Принцип происхождения ведет свое начало со знаменитой «Инструкции о приведении в порядок классификации архивов» МВД Франции от 24 апреля 1841 г., составленной Н. де Вайи для департаментской администрации. Тем более странно, когда тот же автор инкриминирует Н. В. Калачову, видному архивисту пореформенной России, «определенную некомпетентность, когда он в своих статьях и выступлениях продолжал ратовать за предметно-логический принцип классификации документов»(224). Кроме того, он противопоставляет взглядам Калачова взгляды директора МАМИД М. А. Оболенского и заведующего (с 1875 г.) архивом II отделения с. е. и. в. канцелярии Д. В. Поленова (вслед за Автократовым Старостин приводит их инициалы неточно: «К. А.» — у Оболенского и «В. Д.» — у Поленова. — Т. X.), которых он называет серьезными оппонентами среди архивистов(225). Думается, здесь допущена внеисторичность оценки взглядов Калачова и позиций его оппонентов. Проведенный нами анализ показывает, что неправомерно приписывать Калачову применение систематического метода. Он использовал его только при издании Русской Правды(226).

Дело обстояло сложнее. Не касаясь специальных археографических проблем, исчерпывающим образом проанализированных в трудах современных исследователей (С. Н. Валк, В. П. Козлов, С. В. Чирков и др.), приведем в качестве примера два во многом противоположных подхода к задачам описания архивных материалов тех предшественников Калачова, взгляды которых доминировали во время его работы в МАМЮ.

В первую очередь отдельного доксографического очерка в этом плане заслуживает Александр Христофорович Востоков (Остенек) (1781–1864)(227) — филолог, поэт, археограф и архивист. Знаток славянского языка и истории русской литературы, автор знаменитой работы «Описание областного великорусского языка», первый издатель древнейшего памятника XI в. «Остромирова Евангелия», академик (1841).

Для истории архивного дела наибольший интерес представляет составленное и изданное А. Х. Востоковым в 1842 г. «Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума». В нем представлены научно-справочные сведения о почти 500 славянских и русских рукописях XIII–XIX вв. Над этим трудом он работал 18 лет. Многие из архивистов при описании документальных материалов использовали труд Востокова как образец, которому нужно следовать.

Востоков рассматривал описание как средство раскрытия содержания документальных памятников старины, способствующих «принести некоторую пользу ученому миру». Он был сторонником описей, построенных по алфавиту названий рукописей, или, как говорил, «по азбучному порядку заглавий, а не по форматам и не по содержанию». Иногда алфавитный порядок названий подменялся алфавитным порядком имен авторов рукописей.

Наиболее целесообразной системой построения описей Востоков считал предметно-систематическую, согласно которой предлагалось описываемые материалы группировать по содержанию и располагать в порядке их значимости. Однако практически этот теоретический принцип Востоков не мог осуществить в полной мере.

Он писал, что «предпочел бы разделить каталог рукописей по содержанию на отделения богословия, истории и т. д., если бы в одной и той же рукописи не содержалось часто разнородных частей, и к богословию, и к истории, и к другим предметам относящихся».

В отличие от П. М. Строева, сторонника приемов краткого описания, Востоков стоял на противоположных позициях. Он подходил к описанию рукописей с точки зрения историка-археографа, палеографа и языковеда, а не архивиста. Считал обязательным при описании рукописей не только давать их заголовки, указывать формат, количество листов, писчий материал, датировать и т. д., но и раскрывать самым детальным образом содержание каждой рукописи, обращая особое внимание на наиболее важные, с точки зрения составителя описи, места. Он требовал приводить в описании обширные выписки из документов, воспроизводить начертания букв, не исправлять ошибки писцов. Кроме того, А. Х. Востоков считал необходимым давать в описании анализ документов, точно устанавливать их авторскую принадлежность, адресата, место и время происхождения и т. д. В этой связи характерно его указание по поводу копирования одной из рукописей старославянского перевода греческой поэмы Константина Манассия в Ватиканской библиотеке: «Места нелюбопытные (по-видимому) для историка могут быть весьма любопытны и поучительны для грамматика и антиквария», поэтому в ней нельзя исправлять ни одной буквы.

Взгляды А. Х. Востокова нашли применение в составленном им описании рукописей Румянцевского музея. Описание получилось очень объемным: минимальный размер описательной статьи занимал пять-шесть страниц большого формата.

В дискуссии о принципах описания между Востоковым и гр. Н. П. Румянцевым, с одной стороны, и П. М. Строевым и К. Ф. Калайдовичем — с другой, впервые в русской археографии оформились представления о двух типах научно-справочных пособий: библиографическом (учетно-регистрационного характера) и энциклопедическом (с элементами исследования источников, включенных в описания).

Для сравнения приведем изложение взглядов оппонента Востокова. Им был прежде всего Константин Федорович Калайдович (1792–1832)(228) — археограф, историк, активный член Румянцевского кружка.

Вся научная деятельность К. Ф. Калайдовича была связана с собиранием, описанием и изданием исторических источников. Только тогда, писал он в 1824 г., «должно ожидать открытий, когда многочисленные книгохранилища, на пространстве нашей империи рассеянные, будут ученым образом исследованы и описаны». Еще студентом он принимал участие в такого рода работах, описывая книжные коллекции Ф. Г. Баузе и П. К. Хлебникова. Окончив в 1810 г. Московский университет, напечатал ряд статей в «Вестнике Европы».

Выбранный членом Общества истории и древностей российских составил рефераты «О древностях славяно-русских», «Замечания на статью князя Щербатова об одной монете» и др. По предложению Калайдовича общество предприняло издание «Русских достопамятностей». Он же стал и его редактором. В 1814 г. поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел.

Вскоре его постигли неудачи, он запил, был замешан в громком скандале во Владимире. Чтобы избавить Калайдовича от судебного преследования, отец объявил его сумасшедшим. Полгода он провел в доме для умалишенных, а затем год в Песношском монастыре на положении послушника. После выхода из монастыря пробыл некоторое время в Калуге, где нашел ценную рукопись Кирши Данилова «Древнерусские стихотворения» и издал ее в 1818 г. с обстоятельным предисловием, представляющим первый опыт исследования русского былинного эпоса.

С 1817 г. К. Ф. Калайдович участвует в работах Кружка Румянцева; в должности контркорректора принял участие в подготовке изданий Комиссии печатания государственных грамот и договоров при Московском архиве Министерства иностранных дел. По его настоянию Общество истории и древностей российских выпустило 13 листов издания Лаврентьевской летописи. В том же, 1817 г., он присоединился к знаменитой археографической экспедиции П. М. Строева. В этой поездке им были сделаны такие крупные находки, как «Судебник Ивана III» и знаменитый «Святославов изборник 1073 г.».

В 1818 г. Калайдович в рецензии на описание рукописи Академии наук впервые в архивоведении сформулировал основные принципы описания:

«Держаться предположенного однообразия плана, то есть, разделив рукописи по форматам, означать заглавие каждой особенными буквами. Дабы отделить свое чтение от древнего, сохранять везде верный счет листов, исчислять все статьи, нередко в рукописях под одним заглавием помещенные, замечать в оных только значащие приписки и в недостатке указания времени, к коему рукопись принадлежит, определять с вероятием век ее писания, тщательно замечая, уставным, полууставным почерком или скорописью оная начертана»(229).

Калайдович был сторонником форматного принципа расположения рукописей в каталогах — тогда возрастала роль указателя. В нем он видел единственную систему и надежный ключ, где «под означением автора приведены все разбросанные по библиотеке его творения, под наименованием известной книги собраны все номера одного названия». В результате на 729 страниц описания библиотеки гр. Ф. А. Толстого приходится 80 страниц азбучной росписи именам сочинителей, переводчиков, писцов, вкладчиков и других лиц, географическим названиям мест, монастырям, церквам и ученым предметам(230). Речь идет о богатой коллекции памятников древней письменности, которая была собрана Толстым при деятельном посредничестве и содействии со стороны Калайдовича. Поэтому вполне справедливо, что Толстой поручил их описание именно ему. Этим он занимался с 1818 по 1824 г. Но затем граф, вопреки обещанию, продолжение описания поручил П. М. Строеву. Неожиданный удар потряс Калайдовича. Все лето 1825 г. он проболел «нервическим расслаблением».

В это тяжелое время Калайдовича поддержал Н. П. Румянцев, поручивший ему составить описание славянских и русских рукописей Московской синодальной библиотеки. Калайдович принялся за работу, но... Смерть Румянцева окончательно его подкосила. У него вновь проявились признаки душевного расстройства.

В 1828 г. Калайдович пытается еще издавать журнал «Русский зритель». Однако полностью его здоровье так и не восстановилось. Он умер в 1832 г.

Следует отметить сочинение Калайдовича «Иоанн, экзарх болгарский». Это — исследование, объясняющее историю славянского языка и литературы в IX и X столетиях (1824). В приложениях помещены тексты сочинений и переводов Иоанна и снимки. Богатство представленного в нем нового материала и основательные выводы позволили занять этому сочинению одно из первых мест в ряду русских трудов по славянской филологии.

Из трудов и изданий Калайдовича наиболее известны: «Русские достопамятности» (ч. 1, 1815); «О языке Слова о полку Игореве» (1818); «Законы великого князя Ивана III и Судебник царя Ивана IV» (1819); «Памятники российской словесности XII в.» (1821). В «Памятники российской словесности» были включены творения Кирилла Туровского, Слово Даниила Заточника и пр., «Описание рукописей графа Ф. А. Толстого» (1825).

В контексте нашего исследования среди трудов Калайдовича особо выделяются его теоретические разработки и практика применения правил составления описей. Он возражал Румянцеву и Востокову, которые видели научность описания в обширных выписках из источников, их филологическом и грамматическом анализе.

«Иное дело составить подробный и ученый каталог рукописям, — писал он, — который должен освещать неприкосновенные доселе книгохранилища верным указанием всего в них содержащегося, но совсем другое — дать душу сим тлеющим памятникам и оживить их». И пояснял: «Если историк объявляет требования, чтобы в нашем каталоге показаны были все отличия, находящиеся в хронографах, и сделаны из оных выписки, то такое же имеет право и оратор, и стихотворец, и медик, и математик, — т. е. или все и каждый, что практически неисполнимо, или никто»(231). Именно эти выработанные К. Ф. Калайдовичем принципы описания были поддержаны Н. В. Калачовым. Во многом они определялись состоянием современной ему исторической науки. Это была пора собирания исторического материала, из которого научной разработке доступны были лишь детали, частности. Отсюда теоретические положения, формулируемые Н. В. Калачовым в первый период его работы в МАМЮ. Таким образом, Калачов был преемником как минимум двух противоречивших друг другу подходов к обработке письменных памятников и, работая с архивными материалами, он должен был сделать трудный выбор.

В практике описания рукописных книг и сегодня применяются в основном принципы и подходы, сходные с теми, которые разработал и использовал на практике К. Ф. Калайдович. Но это касалось только описаний и не относилось к масштабному перемещению архивных материалов по новой схеме систематизации.

Первым исследователем, который в 1948 г. провел аналогию между методикой анализа Русской Правды и архивоведческими взглядами Н. В. Калачова, был И. Л. Маяковский.

В уже названной нами статье «Н. В. Калачов как историк-архивист» он писал: «Призводя на заре своей научной деятельности юридический (выделено нами. — Т. X.) анализ содержания Русской Правды, Калачов разбил статьи памятника на систематические предметные группы, относящиеся к государственному праву, к гражданскому праву, к преступлениям и наказаниям и судопроизводству»(232).

Далее Маяковский пишет: «Этот принцип систематизации изучаемых материалов он рекомендовал (выделено нами. — Т. X.) применять и при упорядочении документальных материалов архивов. Подвергнуть документы какого-либо архива надлежащему разбору значит распределять их на отделы или разряды по различию их содержания, — так считал он»(233).

Эта злополучная цитата из выступления Калачова на I Археологическом съезде в 1871 г., на наш взгляд, заставила и В. Н. Автократова однозначно причислить его к числу архивистов с формально-статистичным образом мышления(234). Однако Автократов тут же отмечает, что сам Калачов за 15 лет управления МАМЮ не предпринял ничего существенного для реализации программы разделения документов по различию их содержания, причем полную перестройку архивов немногочисленные воспитанники Калачова связывали только с отдаленным будущим(235).

Такую же оценку дает и Л. И. Шохин. На основании углубленных исследований он пришел к следующему выводу:

«Вникая в работу МАМЮ и помня опыт своей службы в МГАМИД, он [Калачов] пришел к убеждению, что не только хранение, но и разработка архивного материала целесообразны в том порядке, в каком они перешли в новейшие хранилища из погибших древних архивов»(236).

И даже в процитированной Маяковским, Автократовым и Старостиным брошюре «Архивы» есть не замеченное, по-видимому, ими, но крайне существенное примечание, свидетельствующее о требовании Калачова сочетать логическую систематизацию с принципом недробимости фондов (такое название принцип получил позднее):

«Расположение документов, кажется, всего удобнее сделать прежде всего по местностям, а затем — по предметам ведомств и притом в хронологическом порядке. Разумеется, к этому надо приступать с осторожностью... без искусственного дробления сложившегося комплекса дел, ибо нередко можно и одном производстве найти производство, разнородное ведомству, а разделять документы нельзя» (выделено нами. — Т. X)(237).

И наконец, один из самых преданных воспитанников Калачова, работавший в ученом отделе МАМЮ, Н. Н. Оглоблин определил подход к хранению архивных материалов следующим образом:

«Как для юридических справок, так и для научных занятий в архиве весьма важно, чтобы дела известного учреждения хранились сосредоточенными в одном месте. Разделять дела одного учреждения между двумя и более местами хранения — вопиющее нарушение самых азбучных истин архивного дела»(238). В качестве примера добросовестного и в высшей степени профессионального труда архивистов МАМЮ приведем составленные по работе Л. И. Шохина «МАМЮ и русская историческая наука» два кратких доксографических очерка, посвященных лучшим сотрудникам архива, отдавшим все свои силы составлению описей.

Иван Дмитриевич Беляев (1810–1873) проработал в МАМЮ с 1844 по 1852 г. Он руководил составлением описи грамот Коллегии экономии, которой Екатерина II передала управление секуляризированными церковно-монастырскими землями.

В Московском государственном архиве старых дел, предшественнике МАМЮ, они хранились в виде беспорядочной груды документов. По существу их научное описание началось только после рапорта директора архива П. И. Иванова министру юстиции в конце 1847 г. и продолжалось до 1859 г.

В формуляре (личном деле) директор архива П. И. Иванов как особую заслугу И. Д. Беляева отметил, что он составил для архива формы описей, т. е. разработал методику описания архивных документов. При этом директор архива подчеркивал, что Беляев занимался этим «ученым трудом» в свободное от других служебных обязанностей время.

С 1852 г. он совмещал работу в должности начальника 2–го отделения (бывший Московский архив старых дел) с преподаванием на кафедре русской истории в Московском университете. Работая в архиве, ему приходилось превозмогать сильные боли от «бродячего ревматизма», полученного, по словам Беляева, в архивных залах.

В 1851 г. он писал историку М. П. Погодину о том, что завален работой, не видит ни дня, ни ночи, работа черная, срочная. Он подготовил научное описание тысяч столбцов Московского стола Разрядного приказа, которые затем были изданы в 4–томном сборнике «Дворцовые разряды».

С 1848 по 1857 г. И. Д. Беляев был секретарем Московского общества истории и древностей российских. В 1865 г. перешел на постоянную работу в Московский университет в звании профессора. Ни у кого не нашлось ни малейшего повода упрекнуть его в непрофессионализме или в неуважении к архивным материалам.

Другим представителем «школы МАМЮ», работавшим непосредственно под руководством Калачова, был Николай Николаевич Оглоблин (1852–?).

Окончил Киевскую духовную академию. Поступив на службу в «ученое отделение» Московского архива Министерства юстиции, получил (под руководством Н. В. Калачова) специальную архивно-историческую подготовку в Московском археологическом институте. В «ученом отделении» работал при Калачове, его преемнике Н. А. Попове и Д. Я. Самоквасове в общей сложности 17 лет (с 1880 по 1897 г.). Был уволен Д. Я. Самоквасовым в результате резких разногласий по определению главных направлений работы архивиста.

В 1898 г. Н. Н. Оглоблин опубликовал резкую статью «Ответ недобросовестному критику» с подзаголовком «По поводу «Архивного инвентаря»» Д. Я. Самоквасова. В ней он защищал принципы и методы работы своего учителя — Н. В. Калачова.

За время работы в архиве составил «Обозрение историко-географических материалов XVII и начала XVIII в., заключающихся в книгах Разрядного приказа» (1884), затем в течение восьми лет занимался подготовкой к изданию «Обозрения столбцов и книг Сибирского приказа» (4 части изданы соответственно в 1895, 1898, 1900 и 1903 гг.), одновременно шесть лет служил архивариусом Литовской метрики.

Первая крупная работа, написанная Н. Н. Оглоблиным еще во время учебы в институте, — карта Полоцкого повета во второй половине XVI в. с обширной объяснительной запиской (III и IV книги «Сборника Археологического Института», 1880).

В «Чтениях Общества истории и древностей российских», «Журнале Министерства народного просвещения», «Русской старине», «Киевской старине» и других журналах опубликовал ряд найденных им документов и поместил много статей, главным образом по истории Украины (Малороссии) и Сибири (XVII и XVIII вв.).

После 1902 г. исторические работы Оглоблина появляются редко, но в «Историческом вестнике», «Русском богатстве», «Вестнике знания» и других изданиях печатаются его путевые заметки и результаты наблюдений над провинциальными (особенно деревенскими) настроениями в период после событий 1905 г.

О том, как кончилась жизнь Оглоблина, известно очень мало. Л. И. Шохин установил, что его последнее письмо было датировано 15 марта 1918 г. и направлено из приволжского городка Васильсурска, где он прожил к этому времени около 10 лет.

Таким образом, можно считать доказанным, что ни Калачов, ни его последователи ни в коей мере не нарушали на практике принципа недробимости фондов, хотя на раннем этапе они допускали при описаниях материалов возможность группировать их в целях объяснения по тематическому признаку, т. е. по предметным рубрикам, не разрушая исторически сложившейся целостности.

Маяковский, кстати, исключивший пассаж о Калачове-архивисте и Русской Правде из своих работ позднейшего периода(239), тем самым, видимо, косвенно признал недостаточную обоснованность своей аналогии архивной работы Калачова и его сотрудников с методикой анализа Русской Правды.

Что касается идеи Е. В. Старостина представить Оболенского и Поленова в качестве оппонентов Калачова, то она плохо объяснима с исторической точки зрения. Во-первых, именно МГАМИД (К. К. Злобин, М. А Оболенский) и архив II отделения с. е. и. в. канцелярии (В. Д. Поленов) относятся в «калачовскую эпоху» к категории самых запущенных в классификационном смысле архивохранилищ.

Оболенскому и Злобину мы посвятили специальные доксографические очерки в главе «Эмпирическое архивоведение», поэтому здесь ограничимся напоминанием о том, что задолго до перехода Калачова на архивное поприще все материалы архивов делились по тематическому признаку. В одном архиве они «были разделены на две категории: на дела, касающиеся императорской фамилии, и на дела о важнейших политических и уголовных преступлениях... В конце 60–начале 70–х гг. директор Государственного архива и Петербургского архива МИД К. К. Злобин (по необъяснимой для нас причине отнесенный Старостиным к числу поддержавших Калачова. — Т. X.), а также академик П. П. Пекарский и архивист Н. Гиббенет провели новую классификацию материалов на 28 групп («разрядов»). В дальнейшем было основано еще три разряда... Большинство разрядов архива было сформировано как предметные группы... и лишь меньшинство представляло собой фонды»(240).

Еще хуже обстояло дело в архиве с. е. и. в. канцелярии, где «существовавшая классификация материалов по фондам сознательно уничтожалась и заменялась логической классификацией(241).

Итак, реальная картина в архивах, руководимых «мнимыми» оппонентами взглядов Калачова, оказалась противоположной той, которая сложилась в МАМЮ под руководством Калачова, когда этот архив, как указывает современная американская исследовательница истории архивного дела в России П. Гримстед-Кеннеди, был лучше всех организованным, наиболее интересным по составу документов и самым прогрессивным из русских исторических архивов(242). Несмотря на некоторый спад архивоведческой мысли в конце XIX в., остается в силе утверждение Калачова: «На быстрое развитие архивного дела и архивных занятий в России за последние 10 лет (в 60–70–е годы. — Т. X.) с недоумением и уважением смотрят и иностранцы, отдавая в этом отношении должную справедливость и заботам нашего правительства и деловитости нашего народа»(243).

Архивная наука и Д. Я. Самоквасов

В контексте нашего исследования труды Д. Я. Самоквасова(244) анализируются с точки зрения того нового, что он внес в науку об архивах.

В Российском государственном архиве древних актов особый интерес представляют источники, отложившиеся в фонде канцелярии МАМЮ (Ф. 337), а также часть фонда Московского археологического общества(245), в котором хранится первый вариант проекта Самоквасова, переписка по этому поводу с отдельными представителями научной общественности и черновой вариант протокола особого совещания по обсуждению архивной реформы (Ф. 1628. Оп. 1. Д. 28, 30, 37). Отметим сразу справедливость мысли К. А. Мазина о том, что давно назрела потребность концентрации всех архивных материалов, содержащих сведения, полученные Самоквасовым при анкетировании архивов. Эти материалы в настоящее время хранятся в трех разных местах: в РГАДА, архиве Ленинградского отделения Института археологии РАН, Центральном историческом архиве г. Москвы(246). Как указывал К. А. Мазин, без восстановления первоначальной целостности собрания анкет трудно провести полноценное исследование деятельности Самоквасова и Московского археологического общества(247). Поскольку «самоквасоведению» посвящена обширная литература, включая и нашу отдельную работу(248), напомним о жизненном пути Д. Я. Самоквасова очень коротко.

Дмитрий Яковлевич Самоквасов — выдающийся русский архивный деятель, археолог, историк и теоретик российского государства и права. Тайный советник. Кавалер орденов св. Станислава, св. Анны, св. Владимира, Белого Орла. Д. Я. Самоквасов родился в 1843 г. в обедневшей дворянско-казачьей семье на Черниговщине.

После окончания Новгород-Северской гимназии поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Окончил его в 1868 г. Был оставлен на кафедре российского права для подготовки магистерской диссертации. В 1873 г. становится исполняющим обязанности доцента Варшавского университета.

После защиты магистерской диссертации «Древние города России» на юридическом факультете Университета св. Владимира в Киеве был в 1873 г. утвержден советом университета в степени магистра государственного права. Затем защитил в 1878 г. докторскую диссертацию на тему «История русского права». С 1873 по 1892 г. — профессор истории российского права в Варшавском университете. Одновременно занимал различные административно-руководящие должности (с 1877 г. — секретарь, с 1887 г. — декан юридического факультета, с 1891 г. — ректор университета). С 1892 г. Д. Я. Самоквасов читает лекции по историй русского права в Московском университете — вначале приват-доцент, с 1894 г. — сверхштатный экстраординарный, а с 1900 г. — заслуженный ординарный профессор Московского университета. В 1897 г. стал тайным советником. Более четверти века, начиная с 1871 г. и почти до последних лет жизни, Самоквасов производил археологические раскопки в разных губерниях России: Черниговской, Екатеринославской, Курской, Полтавской, Киевской, а также на Кавказе и Привисленском крае (Польша). Бесценная личная коллекция, состоявшая из более чем 5400 археологических предметов, передана им в 1891 г. в Императорский русский исторический музей (Москва). Являлся действительным членом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (1873), Русского географического общества (1873), Русского археологического общества (1877), а также почетным членом Витебской, Калужской, Симбирской, Таврической, Тамбовской, Черниговской и Ярославской губернских ученых комиссий. Приказом Министра юстиции от 29 января 1892 г. Д. Я. Самоквасов был назначен управляющим Московским архивом Министерства юстиции.

С октября 1892 г. он — представитель Министерства юстиции в Комиссии по преобразованию центральных архивов в Киеве, Вильно и Витебске. В историю отечественных архивов Самоквасов вошел как один из наиболее последовательных авторов идеи архивной реформы архивного дела в России на основе его полной централизации.

В период работы руководителем МАМЮ пересмотрел основные методические принципы организации и обработки архивных источников. В частности, он настаивал на внедрении принципа ведомственного происхождения фонда. По поручению Московского археологического общества им проведен сравнительный анализ российского и западноевропейского опыта организации и управления архивным делом. В 1899 г. для изучения состояния дел в российских архивах разработал специальную архивно-статистическую анкету, которая включала графы для сведений об объеме фонда, степени его обработанности, учетно-справочной системе и т. п. В результате был получен огромный материал, содержавший конкретные данные о состоянии дел в более чем 700 ведомственных архивах. На основании анализа комплекса анкет Самоквасов предложил централизовать архивную систему России с целью ввести единые научно-методические принципы организации архивного дела. Основные положения его проекта архивной реформы состоят в следующем: создание специального единого органа управления, концентрирование документов центральных ведомств и учреждений до 1800 г. включительно в едином архивохранилище (Самоквасов предлагал для этого использовать МАМЮ), а документов местных учреждений — в архивах древних актов, которые должны быть созданы в качестве своего рода архивных центров во всех губернских столицах и городах — центрах учебных округов. Для документов после 1800 г. Самоквасов предлагал создать систему параллельных архивохранилищ, так называемых архивов регистратуры.

Проект реформы Д. Я. Самоквасова был проникнут идеей придания высокого государственного значения архивному делу и подготовке соответствующих архивных кадров, в частности, предусматривалось открытие школ для подготовки профессуры в области архивоведения при Московском и Киевском университетах. Проект реформы обсуждался на XI Археологическом съезде в Киеве (1899). Но в процессе бюрократического согласования его реализация была сведена на нет, тем более что против «московского проекта» централизации архивов выступил ряд крупных ученых из Санкт-Петербургской академии наук во главе с А. С. Лаппо-Данилевским.

Идеи Самоквасова о централизации архивного дела и принципах классификации архивных документов в большой степени использовались в послереволюционный период организации архивного дела.

В историографии отечественного архивоведения трудно найти личность архивного деятеля, которая бы получила более противоречивые оценки, чем личность и труды Дмитрия Яковлевича Самоквасова.

До революции его деятельность как архивиста пользовалась почти единодушным неприятием среди историков. После революции сложилась прямо противоположная ситуация, хотя его имя оставалось не таким популярным, как, например, имя Н. В. Калачова.

Почему же деятельность Д. Я. Самоквасова вот уже на протяжении полутора столетий вызывает столь неоднозначное к себе отношение?

Самый короткий ответ на поставленный вопрос: Самоквасов был открытым и последовательным консерватором в жизни и в архивном деле. Но вряд ли этот ответ будет исчерпывающим, поскольку сегодня само понятие «консерватор» приобрело практически негативный оттенок, хотя во времена Самоквасова В. И. Даль в своем Толковом словаре живого великорусского языка трактовал его скорее в положительном смысле. Он пояснял его русскими синонимами «хранитель», «охранитель»...

Тайный советник, кавалер орденов св. Анны, св. Станислава и св. Владимира, экс-ректор Варшавского университета, профессор Императорского Московского университета, управляющий Московским архивом Министерства юстиции Д. Я. Самоквасов был консерватором во всех смыслах этого слова, в том числе и в науке.

Парадокс его судьбы состоит в том, что в историю отечественного архивного дела он вошел как автор одного из самых радикальных проектов архивной реформы. В то же самое время не было более ярого сторонника идеи отделения науки и системы научного образования от политики. Или, выражаясь современным языком, поборника «деидеологизации» науки. Так, в 1901 г. он разработал собственный «Проект студенческих учреждений», в котором один из пунктов (№ 25) гласил: «В общих собраниях и других корпоративных учреждениях не дозволяется обсуждение политических вопросов под угрозой закрытия корпорации и ответственности перед университетским судом(249)».

Последнее десятилетие своей жизни Д. Я. Самоквасов полностью посвятил попыткам реализовать свой проект всеобъемлющей реформы архивного дела. Цель реформы он видел в максимальном облегчении условий научно-исследовательской работы в архивах для всех ученых. Он был самым яростным обличителем «архивного нестроения», т. е. ведомственной разобщенности архивов и отсутствия научно-справочного аппарата к историческим документам, без которого архивохранилища медленно, но верно превращались в склады беспорядочно сваленных и гибнущих без всякого учета бесполезных для науки и государства бумаг.

Кстати, сам термин «архивное нестроение», столь активно использующийся до сих пор при характеристике положения архивов в дореволюционной России во всех книгах и учебных пособиях, ввел именно Д. Я. Самоквасов. Речь идет прежде всего о его двухтомнике «Архивное дело в России», изданном в 1902 г., когда исполнился полувековой юбилей со дня образования Московского архива Минюста. Первая книга, носившая во многом публицистический характер, так и называлась — «Современное архивное нестроение».

Вторая книга этого двухтомника называлась «Прошедшая, настоящая и будущая постановка архивного дела в России». Она носила более научный характер и к ней прилагались две брошюры: «Проект архивной реформы и современное состояние окончательных (т. е. не комплектующихся, исторических. — Т. X.) архивов в России» и «Русские архивы и царский контроль приказной службы в XVII веке».

И, наконец, последний парадокс.

Выступая по многим позициям против научно-теоретических взглядов своего предшественника на посту управляющего МАМЮ сенатора Н. В. Калачова, Самоквасов явился, по существу, единственным его продолжателем, пытаясь по-новому осмыслить и реализовать идею Калачова о реформировании архивного дела в России в новых условиях — в эпоху бурных перемен, поколебавших устои Российской империи на стыке веков. Смысл реформы, по Самоквасову, состоял в максимальной централизации архивной системы, настолько важной и нужной для нормального функционирования российского государства, что во главе ее должен был встать лично августейший монарх или по крайней мере кто-нибудь из членов императорской семьи.

Ничего в этом направлении сделать ему не удалось.

Более того, сразу после его кончины популярные русские энциклопедические словари вынесут ему жестокий приговор: «Ученая критика не признает за трудами Самоквасова научных достоинств. Большие нападки вызывает деятельность Самоквасова и в качестве управляющего МАМЮ — отвергнув систему научной разработки материалов архива, все силы сотрудников архива Самоквасов направил на составление канцелярских описей, для науки совершенно бесполезных»(250). «Как ученый Самоквасов не пользовался общим признанием. В его выводах много легендарного и фантастического, и они большей частью отвергаются наукой»(251).

Идеи Самоквасова не принял никто — от академика А. С. Лаппо-Данилевского и профессора С. Ф. Платонова до лидера кадетов историка П. Н. Милюкова, который еще при жизни Самоквасова публично обвинил его в архивном невежестве. Впрочем, Самоквасов успел нажить личных врагов и среди представителей крайне правого лагеря, вступив в открытый конфликт с директором Департамента общих дел МВД Б. В. Штюрмером и членом совета МВД историком И. Я. Гурляндом. Иначе говоря, дело было не в политических взглядах Самоквасова.

Трудно также свести все причины неприятия его идей к особенностям научного стиля автора: он категорически и принципиально отвергал все, что не совпадало с его собственными взглядами. Так, уже в своей первой печатной работе «Заметки по истории русского государственного устройства и управления», опубликованной в «Журнале Министерства народного просвещения» (1869. № 11), он заявлял: «Если желаем провести в общество новую теорию, то прежде всего должны отнять у него старую», так как «...на очищенном месте строить новое здание удобнее и легче»(252).

Стиль ученого может быть только помехой, но отнюдь не препятствием для понимания его идей. А с Самоквасовым произошло именно так, по второму варианту. Остается только признать, что судьба научного наследия максималиста-консерватора и одновременно максималиста-реформатора Д. Я. Самоквасова — это уникальное явление в истории нашего Отечества.

Для науки констатировать наличие «загадки», «феномена Самоквасова» мало. Тем более что без его книг, которые не переиздаются с начала прошлого века, в историографии архивоведения как научной дисциплины образовался непростительный провал.

Начнем анализ научного наследия Самоквасова с того, что толчком для его занятий архивным делом послужила причина сугубо утилитарного характера. В неполных 16 лет он узнал от отца, что при очередной проверке законности дворянских прав его семья была вычеркнута из родословной книги Черниговского дворянства. Наверное, тут же Самоквасовы столкнулись с советами немногих друзей решить вопрос исконно русским способом: дать взятку нужному архивисту, чтобы тот составил соответствующее заключение и «подправил» недостающие записи в древних бумагах. Так поступали многие.

Спустя более полувека, знаток и историк архивного дела И. Л. Маяковский напишет, что «едва четыре процента предъявлявшихся документов оказывались действительно законными. Для прекращения злоупотреблений правительство организовало в 1830–х годах три комиссии: для Белоруссии, Литвы и Малороссии. В эти комиссии, однако, не вошел ни один опытный архивный деятель. Они были составлены из чиновников местных учреждений. Осмотр книг (родословных книг дворянства. — Т. X.) проводился комиссиями небрежно, они штамповали небрежно просмотренные книги и это обстоятельство, не принеся никакой пользы, повело к еще худшим злоупотреблениям: число подложных документов возросло, так как в проверенные подобным образом книги фальсификаторы тем спокойнее вводили все новые и новые подложные документы. В 1840–х годах были организованы новые комиссии, заявившие, что актовые книги ни в коем случае дольше не могут оставаться разбросанными в многочисленных глухих местах»(253). Но результаты снова малоутешительные — слишком выгодным окапывался беспорядок в архивных бумагах для недобросовестных чиновников, слишком прибыльным делом — выдача фальсифицированных архивных справок.

Так Самоквасов на примере судьбы собственной семьи ощутил негативные последствия «архивного нестроения». Нельзя исключить, что именно это определило характер его научных интересов на десятилетия вперед. После высокой оценки, которую дал российский император его деятельности как ученого-археолога, он посчитал свою историко-археологическую деятельность завершенной (хотя заниматься раскопками не прекратил до последних лет своей жизни). Но осталась память об отказе роду Самоквасовых в дворянском титуле в связи с утерей каких-то нужных бумаг в архивах. Теперь, став полным генералом (если перевести его гражданский ранг тайного советника на военный лад), он решил упорядочить этот архивный хаос, покончить с бесхозяйственностью и произволом мелких чиновников.

Стремление покончить с «разномыслием» в науке сочеталось в нем со стремлением установить железный порядок и дисциплину во всем. Конечно, решив взяться за архивы и тем самым радикально изменить характер своей деятельности, Самоквасов оставался самим собой. Он во всеуслышание заявляет, что причины современной слабой научной разработки памятников истории — это печальное современное состояние наших архивов древних актов и нашей археографии. «Нельзя изучать и знать древние законы, не имея перед глазами подлинных текстов и без объяснения их под руководством профессоров, как нельзя изучать и знать по теоретическим лекциям строения человеческого тела, систематики растений, положения географических урочищ, не имея перед глазами трупа, растений, рисунка, карты, объясняемых специалистом», — пишет он. И добавляет: «Но научная разработка актов этого рода, то есть «дел» государственных учреждений, встречает в наше время непреодолимые для ученых исследователей преграды в беспорядочности архивов, разрозненности однородных материалов по разным хранилищам и в отсутствии архивных описей, ограничивающих ученые работы в архивах древних актов немногими отделами документов, уже описанных и частью изданных»(254).

Такова была программа деятельности Д. Я. Самоквасова, которую он начал осуществлять с 1892 по 1911 г., т. е. с первых же дней своей деятельности на посту управляющего Московским архивом Министерства юстиции и до самой кончины. Кстати, свою деятельность на архивной ниве он начал с того, что все-таки разыскал утраченные документы о своем дворянстве. Главным подтверждением принадлежности предков ученого к потомственному дворянству явилось то, что Самоквасовы уже в XVIII в. имели недвижимое имение и крестьян, которыми могли владеть исключительно потомственные дворяне. Итоги своих архивных разысканий в 1893 г. он впоследствии обобщил в изданном под его руководством труде «Архивный материал. Новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений XV–XVIII столетий»(255).

С первых же дней своей деятельности на посту управляющего МАМЮ он восстановил против себя всех сотрудников. «Мое первое впечатление от Самоквасова, — вспоминал после его смерти один из старейших сотрудников МАМЮ Иван Степанович Беляев, — было неблагоприятное. Хотя Самоквасов старался быть любезным, но выражение глаз было черствое, порою гневное, он как-то мерил нас свысока своими большими выпуклыми глазами, в которых часто светилось злое выражение. Он искусственно старался быть важным, вспыльчив был до крайности и очень злопамятен... Самоквасов находил, что Попов (речь идет об умершем в 1891 г. преемнике Калачова — управляющем МАМЮ Ниле Александровиче Попове, которого сменил на этой должности Самоквасов. — Т. X.) слишком распустил всех нас, что начальники каждого отделения должны подтянуть своих подчиненных, что последние только через них могли делать доклады управляющему. Наконец, он написал циркуляр, чтобы все доклады, даже от начальников отделений, шли через секретаря. Самоквасов говорил, что архив должен как бы составлять департамент Министерства юстиции в Москве, так что, по его мнению, наш архив должен являться каким-то осколком петербургских учреждений, тогда как при Попове архив представлялся рассадником разработки историко-юридических и архивных материалов... Самоквасов давил каждую личность на чиновничий манер... <Он> со всеми поступал деспотически. При переводе меня из помощника секретаря в казначеи (автор воспоминаний И. С. Беляев не получил специального исторического или юридического образования, хотя имел серьезные труды, основанные на изучении архивных документов. — Т. X.) Самоквасов довольно язвительно заметил мне, что в этой должности не будет мешать мне в служебное время заниматься частными работами»(256). Под этими строками могли бы подписаться и В. Н. Сторожев с Н. Н. Оглоблиным — они успешно работали при прежних управляющих МАМЮ Н. В. Калачове и Н. И. Попове, но были со скандалом уволены из архива Самоквасовым — и рано умерший К. П. Сахаров, которого новый управляющий открыто невзлюбил «за его внешность и за недостаток лоска»...

Но в чем был подлинный смысл конфликта управляющего архивом с несколькими из своих сотрудников, которые начинали свою службу еще при Калачове?

Сопоставляя методы архивной деятельности Калачова и Самоквасова, М. Н. Шобухов утверждал, что взгляды Самоквасова на типы и формы описания документальных материалов были более последовательными, логичными и зрелыми, чем взгляды большинства его современников. Н. В. Калачов выдвигал два основных типа описания: «1) краткие инвентарные описи — для внутренних целей архива... 2) подробные «систематические» или «ученые» описания — издания — для обслуживания интересов науки. Д. Я. Самоквасов выдвигал и отстаивал один тип описания — краткие инвентарные описи. Он считал, что инвентарные описи должны служить не только для учета, охраны и нахождения документальных материалов в архиве. Краткие инвентарные описи, по взглядам Самоквасова, должны быть, вместе с тем, средством раскрытия содержания документальных материалов, предназначаться одновременно как для практических, так и для научных целей»(257).

Л. И. Шохин, в свою очередь, утверждает прямо противоположное. Пафос его монографии «МАМЮ и русская историческая наука» и других работ(258) направлен на то, чтобы показать правоту сторонников системы Калачова, выступивших против нововведений Самоквасова, но это в основном относится к проекту архивных реформ. В то же время Шохин первым дал взвешенную и, с нашей точки зрения, наиболее объективную оценку роли и места Самоквасова в архивоведении: «После смерти Самоквасова остались как бы две неравноценные части архивного наследия: скажем условно, «архивно-техническая» и «догматическая». Коллеги заканчивали описание столбцов Разрядного приказа, но никто не пытался продолжать его реформаторские начинания. При всем различии последующих оценок принятых Самоквасовым правил систематизации и описания документов их воспринимали разумно. В этой части Самоквасов не очень уж оригинален (выделено нами. — Т. X.), но он четко обобщил долголетний опыт и внедрил свои разработки на практике. Однако развитие исторической науки настоятельно требовало ускорить описание других комплексов источников помимо Разряда, независимо от того, как к этому относится лично Самоквасов. Что касается «проекта архивной реформы Самоквасова», то он с самого начала сопровождался излишней шумихой и... долго еще отношение к «проекту» во многом определялось конъюнктурой»(259). В связи с этим Шохин резко отозвался о диссертации М. Н. Шобухова (1951 г.), который Калачова как архивиста вообще поставил ниже Самоквасова, а современного курского историка, краеведа, философа и биографа Самоквасова С. П. Щавелева называет апологетом Самоквасова. Шохин обвиняет Щавелева в явной тенденциозности трактовки известных фактов, поскольку «Самоквасов представлен центральной планетой архивной системы, все остальные архивисты и историки — его спутники, незначительные сами по себе, даже академики С. Ф. Платонов и А. С. Лаппо-Данилевский»(260).

В крайностях приведенных оценок научного наследия, на наш взгляд, сказывается отсутствие конкретно-исторического анализа. Шохин относится с явной неприязнью к теоретической стороне вопроса, называя ее догматической и сводя к проекту реформ. Тем самым он упускает из виду неоспоримую преемственность «архивно-технологических» и «догматических» взглядов Самоквасова от системы Калачова, которая проявлялась объективно, независимо от того, что говорил в разное время по данному поводу Самоквасов.

С другой стороны, К. А. Мазин, относившийся к Самоквасову-ученому без особых симпатий, главное достоинство его работы «Архивное дело в России» видел в приложенных ко второму тому монографии «Материалах для русской архивной статистики». В них без комментариев представлены ответы на разработанную им анкету, разосланную в 1899 г. и 1900 г. Приложение послужило основанием для подготовки исследования Р. Н. Ефименко и Л. А. Ковш «К определению объема дел и состава справочников в архивах России (конец XIX–начало XX века)»(261). Мазин, как ранее и Шобухов, а позднее Шохин, акцентирует внимание на том, что приказ Самоквасова о прекращении составления «обозрений» и переходе к преимущественно инвентарному описанию документов МАМЮ встретил активное сопротивление и даже саботаж со стороны некоторых служащих(262). Обозрения они называли бюрократическими и канцелярскими, непригодными для научных исследований (так их характеризовали «калачовцы» И. М. Каманин, Н. Н. Оглоблин, В. Н. Сторожев и др.).

Здесь все верно, кроме, пожалуй, одного. Не было двух противоположных линий, двух основных направлений, которые в процессе изыскания наиболее рациональных форм и методов описания наиболее ярко представляли, с одной стороны, Н. В. Калачов, а с другой — Д. Я. Самоквасов. Говорить так, значит слишком упрощать ситуацию. Предоставим слово самому Самоквасову.

В статье «Архивный инвентарь» он писал: «Калачов в последние годы сам изменил свою точку зрения на задачи описания архивных документов, когда увидел, что официальное архивное издание (имеется в виду «Описание документов». — Т. X.) превратилось в сборник диссертаций молодых людей, окончивших курс в высших учебных заведениях... а другие чиновники посвятили служебное время выборке архивных материалов для частных изданий»(263). И поэтому он издал указание возвратить таких «ученых архивистов» к исполнению обязанности начинать описание каждого разряда документов с составления ими инвентарных описей. К сожалению, пишет далее Самоквасов, это распоряжение, как и многие другие, направленные к исполнению архивными чиновниками своих прямых обязанностей, остались «мертвою буквою».

По словам Самоквасова, сам Калачов видел причину пренебрежения архивистами канцелярской работой в том, что «при своих знаниях архивист может приобрести гораздо более славы и даже материального вознаграждения за свои исследования, составленные на основании своего же архива. Легче напечатать памятники, нежели составлять им описание или реестры с целью обнародования этих последних»(264). Еще более резко, подчеркивает он, выступал против словесности, мешавшей составлять описи, которые обеспечивали бы целость дел и способствовали быстрому отысканию справок преемник Калачова — Н. А. Попов.

Исходя из этого, Самоквасов утверждает, что он только продолжает их дело, настаивая на соблюдении закона, требующего от архивов инвентарных описей, удовлетворяющих не только практические, но и научные запросы. Для убедительности ссылается также на B. C. Иконникова, П. А. Муханова, А. Ф. Бычкова, Н. И. Костомарова и других ученых и историков вплоть до Ш. Ланглуа, единодушно выступающих в пользу скорейшего упорядочивания внутренней структуры архивов силами его сотрудников в интересах науки.

Таким образом, пишет Самоквасов в заключение, в напечатанной форме архивный инвентарь служит лучшим средством охраны от расхищения документального архивного имущества и ознакомления с ним ученых людей. Тех, кто выступает против такого подхода к составлению инвентарных описей, он называет «явлением старым, давно осужденным людьми, близко знавшими и знающими архивное дело». И поименно перечисляет этих «невежественных» приверженцев прежнего подхода. К их числу он относит И. М. Каманина, Ф. П. Истомина, Н. Н. Оглоблина, В. Н. Сторожева(265). Если следовать их методам работы, то приведение в порядок документов в МАМЮ заняло бы десятки, если не сотни, лет. Российская наука не может и не должна ждать, пока отдельные «ученые архивисты» будут удовлетворять свое тщеславие и даже откровенную корысть, а не заниматься своими прямыми служебными обязанностями как служащие архива. Таков вывод Самоквасова.

Свои требования к составлению инвентарных описей он считал не «архивно-технической» задачей в противовес «догматической» (по терминологии Л. И. Шохина), а важной частью реформы архивного дела, что соответствовало аналогичной точке зрения Н. В. Калачова. Другое дело, Калачов считал инвентарные описи нужными лишь для обеспечения сохранности архивных документов, а к научным относил соответственно систематические описи и описания(266).

Самоквасов смотрел на инвентарные описи несколько шире. Настаивая на том, что в описательные статьи инвентарной описи обязательно должны входить архивный номер каждого документа в описанном отделе и его время, содержание, количество листов или склеек, дефекты и место помещения в архивном хранилище(267), он в то же время рассматривал эти требования как приблизительную схему, оговариваясь, что в каждом конкретном случае инвентарная опись может быть дополнена с учетом специфики и особенностей описываемых комплексов. Он не был бюрократом, он был историком и юристом-государственником, испытавшим на собственной судьбе, что значит «нестроение архивов».

Вот почему свой технический план описания документов он составил, опираясь на резолюцию Высочайше утвержденной комиссии от 15 сентября 1892 г., гласившую, что «сохранить в порядке и целости архивный материал нашей историко-юридической жизни для будущих поколений — наша первая, прямая и священная обязанность, а исполнить эту обязанность возможно только посредством составления и печатания архивами инвентарных описей по форме описания МАМЮ»(268).

Обеспечить порядок и целость архивов — таков согласно Самоквасову служебный, научный и гражданский долг каждого архивиста.

Напомним, что раздел «Результаты современного архивного нестроения в России» в книге первой монографии «Архивное дело в России» он начинает знаменательной фразой, объединяющей и «архивно-техническую» и «догматическую» стороны его системы взглядов: «Естественным следствием отсутствия в России нашего времени ученых архивистов, описей архивов древних актов, общего для архивов всех ведомств законодательства, управления и контроля и централизации архивных материалов являются фальсификация и растрата документального народного имущества (выделено нами. — Т. X.) посредством расхищения, сожжения и распродажи на бумажные фабрики»(269). И далее по каждому из пунктов: 1. Фальсификация архивных документов; 2. Расхищение и умышленное сожжение государственных архивных материалов; 3. Уничтожение государственных архивов пожарами и сыростью; 4. Уничтожение архивов по министерским регламентам — следует изложенный с безукоризненной точностью фактов настоящий мартиролог документов, потерянных для будущих поколений из-за невежества или корыстных соображений служащих госархивов и владельцев частных коллекций.

Процитируем дословно его высказывания, завершающие книгу. Они представляют в концентрированном виде систему научно-теоретических взглядов Самоквасова на архивное дело в России: «Современное поколение русского общества не имеет права так легкомысленно уничтожать памятники истории и истории права своей Родины только потому, что в его среде еще нет людей, способных понимать, ценить и употреблять на благо своего Отечества архивные материалы, наследованные от предков, ценивших свое документальное имущество дороже денежного и передавших его нам для пользования и передачи в целости и порядке (выделено нами. — Т. X.) грядущим поколениям... Разумный выход из современного противоречия между требованиями закона и практикой архивной службы в России может указать нам только знание прошлого русских архивов и современной постановки архивного дела в государствах Западной Европы, обладающих таким же широким развитием письменного делопроизводства, как наше Отечество, но не уничтожающих наследованное от предков документальное народное имущество, а тщательно его сохраняющих в интересах государственных и научных» (выделено нами. — Т. X.)(270). Это последняя фраза его главного архивоведческого труда «Архивное дело в России».

Таким образом, покончить с «архивным нестроением», как он характеризовал все архивное дело до его прихода в эту сферу деятельности, стало для юриста-государственника Самоквасова священным патриотическим долгом. По существу, он хотел создать малую модель совершенной организации дел, которая могла бы послужить образцом для совершенствования управления всей государственной системой в целом. Это была, конечно, утопия, но все-таки первые два года в МАМЮ ему казалось, что он победит. Даже после неожиданной смерти его покровителя Александра III в 1894 г. и событий 1905 г. Самоквасов еще продолжал идти в избранном направлении, правда, как бы по инерции, безуспешно пытаясь реализовать свои проекты архивных преобразований сначала в масштабе всей страны, а потом в собственном архиве.

Как ни странно, в работах и учебных пособиях прошлых лет — от И. Л. Маяковского до К. А. Мазина, А. В. Чернова и в меньшей степени В. Н. Самошенко — о существе его проектов говорится в достаточно общей форме. В основном авторы излагают свое мнение об их классовой ограниченности.

Обратимся к Самоквасову. Выступая в августе 1899 г. на пленарном заседании XI Археологического съезда в Киеве с докладом «Централизация государственных архивов в Западной Европе в связи с архивной реформой в России», он изложил первоначальный вариант соответствующего проекта. Затем более подробно представил на рассмотрение специальной комиссии археографической секции съезда отдельный документ «Проект оснований архивной реформы в России». Как указывается в «Трудах XI Археологического съезда в Киеве», на заседании 10 августа, в 10 часов утра референт Самоквасов начал доклад изложением централизации архивного управления во Франции при Наполеоне I. Следует сразу же отметить, что главное внимание, таким образом, Д. Я. Самоквасов обращает именно на административно-управленческий аспект архивной реформы, который он понимает как централизацию архивов. Сообщая затем о ходе реформы в Швеции, Италии, Бельгии и Пруссии, он постоянно подчеркивает, что везде реформы осуществлялись в результате целенаправленной деятельности государства. В качестве успешно проведенной реформы он ссылается на опыт Великобритании, где королева Виктория провела полную централизацию государственных архивов, для чего в Лондоне устроено грандиозное здание, в котором сосредоточены государственные документы. Самоквасов подчеркивает именно эту, важную для него, мысль: «В Англии воспользовались планами Наполеона, и там управление архивами зависит лично от королевы». Переходя к характеристике положения архивов в России, он категорически отвергает положительное значение работ губернских архивных комиссий: «Волею судеб дело архивов в губернии вручено 150–200 «ученым» в лице чиновников, исправников, безграмотных попов, отставных козы барабанщиков и недорослей... Что до сих пор хранилось под опасением ответственности за растрату, то теперь, под прикрытием губернских архивных комиссий, смело черкающих опись архивов всех губерний, уничтожается без всякого страха ответственности»(271).

Самоквасов предложил собственный вариант состава губернских комиссий. По его мнению, в них должны входить архиепископ, губернатор, вице-губернатор, председатель окружного суда, управляющий казенной палатой, воинский начальник, предводитель дворянства, городской голова, настоятель монастыря и ректор семинарии. И завершил свое выступление примечательным выводом: «Для решения архивного вопроса важна непосредственная зависимость управления от Верховной власти»(272). Демонстративное подчеркивание Самоквасовым необходимости привлечь к управлению архивным делом высших чинов госаппарата и церковных иерархов в противовес представителям общественности, а также резкий тон по отношению к их труду, естественно, оттолкнули от него ряд крупных ученых. К тому же Самоквасов был несдержан в оценке их способности объективно рассматривать положение архивов и определять их роль в государстве и обществе. В результате, например, А. С. Лаппо-Данилевский и П. Н. Милюков категорически отказались участвовать в работе комиссии, специально созданной на съезде для рассмотрения «Проекта оснований архивной реформы в России», разработанного Самоквасовым.

В конечном счете в состав специальной комиссии вошли главным образом представители губернских комиссий и других добровольных общественных организаций, которых несправедливо обидел ученый. Поистине никто не сделал для провала идеи архивной реформы больше, чем сам ее автор — «тяжелый» Самоквасов.

Но что же легло на стол каждому из членов специальной комиссии?

«Проект оснований архивной реформы», представленный Д. Я. Самоквасовым, включал следующие пункты:

«1. Учредить центральный орган архивного управления, подобный существующим в государствах Германии, Скандинавии, Англии, Голландии, Бельгии, Франции и Италии, долженствующий объединить управление государственными архивами разных ведомств и подчинить их общим правилам хранения и публичного пользования.

2. Сосредоточить в одном центральном публичном государственном архиве, подобном столичным центральным архивам западноевропейских государств, делопроизводства по 1825 год упраздненных и действующих высших и центральных государственных учреждений, за исключением уже обладающих благоустроенными центральными архивами, открытыми для публичного пользования.

3. Делопроизводства местных правительственных учреждений по 1775 год сосредоточить в двенадцати центральных публичных областных государственных архивах древних актов, подобных провинциальным архивам западноевропейских государств.

4. Областные государственные архивы древних актов снабдить штатами служащих, проектированными Высочайше утвержденной комиссией 1892 года, и архивными зданиями германского типа, т. н. «магазинной системы».

5. Делопроизводства губернских и уездных правительственных учреждений 25–летней давности сосредоточить в губернских центральных публичных государственных архивах».

Далее следует перечень функций Центрального архивного управления, которому вменяется в обязанность озаботиться снабжением центральных губернских архивов помещениями, специально приспособленными для хранения рукописей и соответствующими требованиям рационального архивоведения; проектировать порядок архивной службы, направленной к хранению в целости, классификации, описанию, изданию и научной разработке государственных архивных материалов; проектировать общие правила хранения и публичности древних и новых актов делопроизводства общественных учреждений и некоторые другие.

Отдельным пунктом в проекте выделено требование немедленно издать циркулярное распоряжение по всем ведомствам о прекращении уничтожения каких бы то ни было бумаг, относящихся к делопроизводствам государственных и общественных учреждений, пока не будет учреждено Центральное архивное управление в России и не будут выработаны и изданы общие правила уничтожения ненужных актов делопроизводства государственных и общественных учреждений.

Более поздние варианты проекта предусматривали образование Центрального архивного управления (Центральный орган управления архивами государственных и общественных учреждений Российской империи) то при Государственном совете, архив которого должен был вместить делопроизводства по всем законченным делам высших и центральных учреждений Империи истекающего столетия, то при Комитете министров, то при Министерстве народного просвещения, а в самом последнем из проектов — создать его на базе МАМЮ. В нем предлагалось сгруппировать делопроизводства по 1800 год включительно упраздненных и действующих столичных правительственных и общественных учреждений, за исключением МИД(273).

Как можно легко предположить, обсуждение проекта архивной реформы на заседаниях комиссии сопровождалось непрерывными скандалами. С. К. Богоявленский вспоминал, что участники заседаний протестовали не только против умаления прав губернских ученых комиссий, но и против некоторых основных принципов проекта Самоквасова(274). В итоге, как констатировал по горячим следам журнал «Русская мысль», киевский форум историков и архивистов оказался на грани провала, поскольку его все более характеризовали «нарушение элементарных правил научного метода, крайне смутное представление вообще о задачах науки, общий беспорядок и бестолковщина»(275).

Ученые-архивоведы потом еще долго продолжали спорить, был ли одобрен в конечном счете архивный проект Самоквасова или же он провалился в первом чтении. Во всяком случае, даже в 1987 г. этот вопрос, по мнению К. А. Мазина, заслуживал особого внимания(276).

Действительно, сложилась уникальная ситуация. С одной стороны, совет XI Археологического съезда под председательством графини П. С. Уваровой после обсуждения предложений принял постановление: «Принимая в принципе проект Д. Я. Самоквасова об организации архивного дела в России, повергнуть к Державным стопам Его Императорского Величества Государя Императора всеподданнейшее ходатайство об осуществлении организации архивного дела в ближайшем будущем и дозволении, чтобы проект этой организации был разработан при содействии лиц, которым дело устройства архивов знакомо и дорого»(277). С другой стороны, идет ли здесь речь о доработке проекта Самоквасова или предлагается разработать новый проект? Мазин считает, что именно проект Самоквасова, «хотя и с многочисленными оговорками, все же лег в основу будущего преобразования архивов». На наш взгляд, текст резолюции, а самое главное — последующий ход событий, когда проект окончательно погиб в ходе бесконечных бюрократических согласований, не дают оснований для подобного вывода.

Самоквасов умер в возрасте 68 лет, не оставив после себя ни учеников, ни последователей. В целом его научные взгляды (как по отношению к архивным описям и описаниям, так и по вопросам архивной реформы и подготовки архивистов) были попыткой закрепить то, что уже было достигнуто, «законсервировать» определенный уровень архивоведческих знаний. Новаторский характер деятельности открытого Н. В. Калачовым Петербургского археологического института и содержания лекций И. Е. Андреевского, И. И. Зубарева и А. П. Воронова по архивоведению он не оценил.

Представляется важным рассмотреть этот аспект архивной идеологии Самоквасова, поскольку он не был подвергнут специальному анализу ни в одной из доступных нам архивоведческих работ. Нужно отметить, что и здесь невозможно провести четкий водораздел между «архивно-технической» и «догматической» частями его наследия, которое у Самоквасова является таким целостным и даже монолитным, как у немногих его современников.

В конце 90–х годов прошлого века Самоквасов выступил категорически против подготовки архивистов в Петербургском археологическом институте, считая его бесполезным элементом в общественной архивной службе, которую, впрочем, он тоже считал напрасной.

В работе «Архивное дело в России» он писал: «Из дел канцелярии МАМЮ видно, что в конце своей жизни Н. В. Калачов осознал бесполезность ПАИ для серьезной подготовки ученых архивистов в России... Не только в наших провинциях, но и в столицах не видно во главе архивов и ученых обществ тех «знатоков архивного дела и русской старины», воспитание которых было задачей Петербургского археологического института по «Вступительному слову» Калачова, сказанному в день открытия института»(278).

Нужно отметить, что мнение Самоквасова было не единственным. Приведем аналогичную оценку деятельности института, которую дал после смерти Н. В. Калачова и И. Е. Андреевского начальник Синодального архива и действительный член совета института А. Н. Львов в работе «Нужен ли нам Археологический институт и какой именно?» (СПб., 1899): «В институте нет профессора по главному предмету — архивоведению (через «ять», т. е. науки об архивах. — Т. X), равным образом не существует в институте и архивоведение ни теоретически, ни практически. В течение многих лет институт довольствуется по этим предметам случайным лектором, для которого не выработана даже программа чтений (имеется в виду А. П. Воронов. — Т. X.). Архив института не только не увеличивается, но самая лучшая и дорогая его часть, фамильный архив князей Куракиных, дар Калачова институту, несколько лет тому назад был продан... институт сделался учебным заведением с задачами общеархеологическими — уклонился от первоначальной задачи... Нам нужен институт специально для подготовки архивистов»(279).

Самоквасов в отличие от Львова подходит к вопросу о недостатках деятельности Петербургского археологического института по-другому, он стремится подчеркнуть его высокий государственный уровень: «Пока в России не будет серьезно организовано преподавание архивоведения и архивоведения, до тех пор в нашем архивном деле будут господствовать варварские порядки, грозящие в недалеком будущем повсеместным расхищением и уничтожением тех источников научных знаний, на которых только и может созидаться правдивая история русского права и русского народа»(280). Неспособность института справиться с таким положением объясняет тем, что он создан в системе общественной архивной службы, нигде в мире не существующей, а в нашем Отечестве проявляющей ныне свою деятельность в 20 губернских архивных комиссиях, из которых каждая заключает в себе от 50 до 250 «ученых» членов(281). Он не просто считает эту дилетантскую «самодеятельность» бесполезной, но и находит ее вредной: «Пора подвести итог деятельности «временных» учреждений Н. В. Калачова, показать фактически ненормальность постановки в России дела подготовки ученых архивных комиссий и уничтожения архивных дел и выработать начала серьезной организации в нашем государстве великой архивной службы»(282).

Модель правильного отношения к подготовке архивных кадров он видит «в тех государствах Запада, где государственные архивы снабжены учеными специалистами архивной службы. Там архивы приносят не только величайшую научную пользу, но и практическую — насущным интересам государства, общества и частных лиц»(283).

Свое профессиональное кредо архивиста он сформулировал в главе «Правительственная архивная служба»: «Неописанные архивные материалы требуют большой и часто бесполезной затраты времени и труда при научных и практических изысканиях, допускают возможность фальсификаций посредством подчистки и перемены дат и имен и представляют собой легкую добычу для расхищения... По таким причинам законодательство требует от архивистов прежде всего составления и печатания архивных описей... По понятиям Запада нашего времени «хороший архив должен быть подобием аптеки, где всякая банка имеет свое определенное место и свою сигнатурку, чтобы можно было легко и безошибочно все отыскивать и хранить в целости», а потому повсеместно воспрещаются в присутственное время работы архивистов по изданию и научной разработке научных материалов, пока имеются в архивах неописанные документы»(284).

Самоквасов проводит такое сопоставление: «В Германии молодые люди готовятся к архивной государственной службе серьезнее, нежели у нас к службе профессорской. В России архивная служба признается делом неважным, является пасынком в учреждениях всех ведомств, а при таком воззрении фальсификация и растрата драгоценного документального народного достояния — дело естественное. <...> В интересах государства, общества и частных лиц (выделено нами. — Т. X.) подготовку молодых людей к архивной службе в России должно организовать по образцу подготовки ученых архивистов на Западе». И далее: «Академическое учреждение не может дать серьезной подготовки к архивной службе сотням своих слушателей, потому что каждый из них нуждается в непрерывном специальном руководстве и специальных пособиях, каковых невозможно дать сотням учащихся. С другой стороны, можно быть уверенным, что математик, богослов, строитель, офицер, курсистка... (отточие Самоквасова. — Т. X.), по недостатку университетского юридического и историко-филологического образования, никогда не будут и не могут быть учеными архивистами»(285).

В качестве практических мер Самоквасов предлагает следующее:

1. По крайней мере в двух университетах, Московском и Киевском, необходимо учредить профессуры для преподавания архивоведения. В Киеве и Москве имеются профессора, изучавшие теорию и практику архивного дела и занимавшиеся в архивах древних актов для написания своих работ.

2. При Московском и Киевском государственных архивах нужно учредить архивные институты и поручить вести занятия профессорам архивоведения, а занятия по архивоведению поручить архивистам-практикам, приват-доцентам, состоящим на службе в архивах древних актов.

«Такая постановка подготовки специалистов архивной службы потребует расходов, не могущих обременить наше государственное казначейство... »(286).

В приложении IX Самоквасов приводит им же разработанный курс лекций «Содержание науки архивоведения», который состоит из следующих частей: введение, часть общая (разделы «Значение и виды архивов»; «История централизации архивных материалов с практическими и научными целями»), часть специальная (разделы «История архивного законодательства, управления и контроля»; «Архивная служба»; «Порядок разбора, описания, хранения и уничтожения ненужных архивных материалов»; «Публичность, издания и научная разработка государственных архивных материалов»).

В качестве учебных пособий он рекомендует только три: труд B. C. Иконникова «Опыт русской историографии» и, естественно, две свои работы: «Централизация государственных архивов» (кн. 1 и кн. 2), и «Архивное дело в России» (кн. 1 и кн. 2). Поскольку в разделах этой учебной программы содержатся важные дефиниции, характеризующие уровень архивоведческих знаний самого Самоквасова, приведем некоторые из них дословно.

Во введении он определяет архивоведение как науку, состоящую из двух частей:

«Понятие об архивоведении как науке, имеющей своей специальной задачей изучение истории архивов, архивного законодательства и истории и деятельности учреждений, оставивших акты и документы своего делопроизводства, составляющие содержание ныне существующих государственных и общественных архивов.

Понятие об архивоведении как науке, дающей практические сведения, необходимые для рациональной постановки архивной службы по хранению в порядке и целости, классификации, описанию и изданию подлинных архивных документов и уничтожению ненужных архивам бумаг»(287).

В разделе «Значение и виды архивов» он выделяет канцелярское дело, регистратуры (текущие архивы) и документы, отобранные из актов делопроизводства, хранящихся в регистратурах. Кроме того, отмечает архивы частные, церковные, монастырские, городские, земские, дворцовые и государственные.

В разделе «История централизации архивных материалов...» рекомендует начать изложение темы с выяснения вопроса о происхождении архивов как хранилищ историко-юридических материалов, имеющих практическое и научное значение. После изучения истории централизации государственных архивов в Западной Европе Самоквасов предлагает дать характеристику централизации русских государственных архивных материалов в XVII и XVIII столетиях и довести ее до «проектов общей архивной реформы в России, направленной к централизации архивных материалов и архивного управления».

В разделе «Порядок разбора, описания, хранения...» акцентируется внимание на классификации архивных материалов и порядке их распределения в архивном хранилище и архивных фондах. Характерно, что Самоквасов употребляет термин «фонды» уже как общепринятый и не нуждающийся в пояснении. Значительное место отведено описанию архивных материалов с практическими и научными целями, видам и формам архивных описей(288). Этот раздел имеет особенно важное значение для выявления научно-теоретических взглядов Самоквасова. Мы полагаем целесообразным привести соответствующий комментарий самого ученого, что особенно наглядно свидетельствует о концептуальной преемственности его позиции от основы, заложенной Калачовым. Так, поясняя характер правил, соблюдения которых он требовал от архивистов при выполнении работ по составлению и печатанию архивных описей, требуемых законом и наукой, прямо ссылался на слова Калачова из статьи «Архивы, их государственное значение, состав и устройство», цитируя их по «Сборнику государственных знаний»: «Как ни полезно составление архивных описей, немногие из специалистов архивного дела готовы принять на себя эту работу. При своих занятиях архивист может приобрести гораздо более славы и даже материального вознаграждения за свои исследования, составленные на основании своего же архива, легче печатать памятники, нежели составлять описания или реестры с целью обнародования этих последних» (выделено Самоквасовым. — Т. X.). Но далее следует комментарий Калачова, опущенный Самоквасовым: «Такими эгоистическими мотивами невозможно объяснить отсутствие описательной деятельности со стороны архивистов добросовестных, желающих исполнить обязанность, возложенную на них законом, но ее не исполняющих. В таких случаях отсутствие деятельности архивистов, направленной к составлению и изданию архивных описей, объясняется только невозможностью исполнять требования закона по недостатку потребных для того знаний и материальных средств. Нужда заставляет... добросовестных, но не обеспеченных в средствах к жизни архивистов отдавать свое служебное время... службе интересам местных археографических комиссий и ученых обществ...»(289).

Как видим, Калачов понимал и прощал своим сотрудникам то самое, что Самоквасов понимал, но не прощал. Его жесткость объясняется не столько особенностями характера, сколько бескомпромиссностью, когда речь шла о жизни и смерти архивов.

В связи с этим приведем его мнение по поводу разрушения фондов, о котором он, касаясь предполагаемого упорядочения архивных материалов, говорит в разделе «Московский архив древних актов военного ведомства (Лефортовский архив)»:

«Начальник архива живет в Петербурге, а архивный личный штат, предоставленный самостоятельной, бесконтрольной деятельности... составляют столоначальник, помощник столоначальника, 6 писарей и два сторожа... Поручение описаний архивных актов «людям грамотным самых различных положений» и скудно вознаграждаемым за архивный труд всегда имело своим следствием уничтожение древних архивных материалов, составление никуда негодных описей и бесполезную трату средств государственного казначейства»(290).

И далее следует тезис, доказывающий глубину понимания Самоквасовым коренной проблемы архивного дела уже в начале прошлого века:

«В настоящее время повсеместно воспрещается разрушать исторически слагавшиеся архивные фонды каким бы то ни было «новым» распределением дел и документов, так как опыт показал вред таких распределений во многих отношениях. Повсеместно документы группируются в архивах по учреждениям — фондам, а документы учреждений — в порядке топографическом и хронологическом. В таком порядке распределены ныне документы Лефортовского архива, и Главный штаб, по требованиям науки (здесь и выше выделено нами. — Т. X.), не имеет права заменить эту систему каким бы то ни было новым порядком, связанным с разрушением того состава дел и связок, в каком они получены из данных учреждений»(291). По нашему мнению, в этом разделе, несмотря на некоторую упрощенность понимания термина «фонд» и сведение принципа недробимости к регистратурпринципу, все же присутствует более четкое понимание Самоквасовым существа архивной классификации как жизненно важной для судьбы архива работы, чем, скажем, в теоретическом курсе лекций Воронова. Позднее именно тезис о неразрушимости исторически сложившихся в ведомствах фондов станет основным в полемике Д. Я. Самоквасова с А. С. Лаппо-Данилевским, только начавшим свою археографическую (эдиционную) деятельность.

В последнем разделе «Публичность, издания и научная разработка государственных архивных материалов» Самоквасов выделяет необходимость разъяснения порядка издания архивных материалов государственными архивами, археографическими комиссиями, учеными обществами и частными лицами. При этом особое внимание он обращает на условия выдачи архивных материалов посторонним лицам для занятий в архивных помещениях с практическими и научными целями(292).

Для составления полной картины становления традиционной науки об архивах приведем доксографические очерки жизни и деятельности двух ее представителей из числа архивистов-практиков.

Первым из них можно назвать Ивана Степановича Беляева (1860–1918)(293).

Он окончил Московское уездное училище и практический курс учительской семинарии военного ведомства.

С 1881 по 1886 г. — регистратор, архивариус Приказа общественного призрения, учитель в Петровско-Басманном городском училище.

В 1886 г. подает прошение о переводе на службу в Московский архив Министерства юстиции, где проработал до самой смерти. Прошел все ступени иерархической лестницы: от столоначальника 1–го распорядительного Стола канцелярии архива (1886) до правителя канцелярии директора архива (1887), помощника секретаря при управляющем, секретаря, затем казначея, регистратора и хранителя изданий архива (1898).

В 1897–1898 гг. пытался сам издавать газету «Родная речь», написал роман из «эпохи слова и дела» «Искушение», отрицательно встреченный критикой. В ряде изданий опубликовал серию бытовых очерков прошлого по документам Сената, Разрядного приказа и уездных судов, где отложились остатки делопроизводства приказных изб XVII в.

В 1899 г. в первом номере «Чтений Общества истории и древностей российских» при Московском университете появилось составленное им на основе архивных документов исследование «Приступ турок под Очаков в 1737 г.». Другой крупной публикацией стало «Следственное дело об убиении Димитрия царевича в Угличе 15 мая 1691 г.».

Им издан «Росписной список г. Москвы 1638 г.», а также «Архив села Вощажникова. Бумаги фельдмаршала В. В. Шереметева».

В 1911 г. И. С. Беляев был назначен старшим делопроизводителем МАМЮ. За более чем 30–летнюю службу он сотрудничал с совершенно различными по своему типу и характеру взглядов на архивное дело управляющими МАМЮ Н. А. Поповым, Д. Я. Самоквасовым и Д. В. Цветаевым. На его глазах и при его непосредственном участии МАМЮ из простого архивохранилища превратился в самостоятельный научно-исторический и культурный центр.

Беляев был членом многих научных обществ и организаций — Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III, Археографической комиссии и комиссии «Старая Москва», Императорского Археологического общества, Императорского Общества истории и древностей российских при Московском университете, Русского военно-исторического общества, Общества любителей древней письменности, Православного Палестинского общества, а также действительным членом Витебской, Симбирской и Тульской губернских ученых архивных комиссий.

С 1908 г. до последних дней жизни он, как истинный архивист, вел личный дневник, который является ценным источником по истории российского архивного дела, исторической науки и общественной жизни России. Часть дневника опубликована архивоведом Л. И. Шохиным в различных современных изданиях(294).

Другой типичный представитель традиционного архивоведения — Василий Васильевич Нечаев (1861–1918)(295).

После окончания историко-филологического факультета Московского университета он поступил на службу архивариусом в Московский архив Министерства юстиции. С 1887 г. — помощник столоначальника, с 1890 г. — старший помощник архивариуса Литовской метрики, с 1897 г. — ее архивариус. Приказом от 3 декабря 1907 г. уволен из архива без прошения, т. е. вопреки собственному желанию. Свидетель этого события, сослуживец Нечаева по архиву, так вспоминает об обстоятельствах увольнения: «Соединяя с образованием ясный ум и логичность изложения мысли, Нечаев в то же время держал себя чрезвычайно самостоятельно даже при Д. Я. Самоквасове. После 17 октября 1905 г. он на словах сильно ударился влево и года два спустя в пьяном виде городовому начал говорить неуважительно о верховной власти. Тот отвел Нечаева в участок. Через жандармскую часть о поступке стало известно министру юстиции, который уволил Нечаева по 3–му пункту (без прошения). Конечно, с «волчьим билетом» его на службу никуда не принимали, да и сам он в 50 лет едва ли мог привыкнуть к другому труду, кроме архивного. И вот пришлось ему на имя той же власти, к которой он относился неуважительно, обратиться с просьбой об определении его вновь в архив. К чести сменившего Самоквасова нового директора Д. В. Цветаева он согласился ринять провинившегося на службу. Бывший архивариус Литовской метрики Нечаев вернулся в архив, хотя и с понижением в должности»(296). Нечаев известен как автор ряда научных статей и публикаций архивных документов в издании «Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции».

Как историк участвовал в подготовке фундаментального 12–томного исследования коллектива авторов «Москва в ее прошлом и настоящем» (1909–1912), а также в 6–томном историческом альманахе «Три века. Россия от Смуты до нашего времени» (1912–1913), где его перу принадлежат статьи «Малорусско-польское влияние в Москве и русская школа XVII века» и «Царствование Федора Алексеевича и правление царевны Софьи».

Представление об эпохе традиционного архивоведения было бы неполным, если бы мы не привели сведения о представителе «параллельного» архивного дела, т. е. коллекционной деятельности, которая развивалась вне сферы государственных архивов. Таким деятелем был, например, Павел Яковлевич Дашков (1849–1910)(297) — известный собиратель рукописей, гравюр, портретов и книжных редкостей.

Происходил из старинного дворянского рода. Действительный статский советник. Первоначальное воспитание получил в Швеции; окончил курс Александровского лицея и, лишь формально числясь на государственной службе, сосредоточился на собирании исторических документов, гравюр, манускриптов. Обладая тонким историческим чутьем, он собрал коллекцию документов по самым разным эпохам: от редчайших рукописей времен Петра I и Екатерины II до воззваний и листовок русского революционного подполья.

С течением времени у П. Я. Дашкова в его родовой деревне и в старинном (петербургском) доме образовалось огромное частное архивное собрание. Широко смотря на свою задачу, он приобретал семейные архивы, письма частных лиц, фотографии, официальные документы. В свое время его собрание пользовалось не меньшей популярностью, чем государственные книгохранилища и архивы, поскольку было более доступно, чем многие из них. Практически все исторические издания начиная с 1880 г. не обошлись без его ближайшего участия и ценных советов. Списки некоторых документов из своей коллекции П. Я. Дашков опубликовал в «Русском архиве» (1878).

Мы считаем своим нравственным и научным долгом завершить историографическое исследование науки об архивах периода Калачова — Самоквасова кратким очерком об историке, источниковеде, археографе и архивоведе великом князе Николае Михайловиче (Романове) (1859–1919)(298), который, на наш взгляд, достойно завершил этап традиционного архивоведения, совместив в своей деятельности утилитарное и научно-археографическое отношение к архивам.

Николай Михайлович (Романов) родился в семье сына императора Николая I великого князя Михаила Николаевича и баденской принцессы Цецилии, в православии нареченной Ольгой Федоровной. Генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Завершил военную карьеру в 1903 г. начальником дивизии.

Имел разносторонние интересы и склонности. В течение ряда лет систематически вел метеорологические наблюдения на озере Ильмень, был автором многотомного труда на французском языке о чешуйчатокрылых насекомых. Состоял членом Энтомологического общества в Париже, почетным председателем Императорского российского общества плодоводства и председателем Русского географического общества. Однако его важнейшие труды связаны с отечественной историей. С 1899 г. он — почетный член Русского исторического общества, в 1909–1917 гг. — его председатель.

Согласно уставу в задачу Русского исторического общества входило «собирать, обрабатывать и распространять в России материалы и документы, до отечественной истории относящиеся, как хранящиеся в правительственных и частных архивах и библиотеках, так равно и находящиеся у частных лиц»(299).

Как историк Н. М. Романов ввел в научный оборот большое число источников (по истории царствования Александра I,» истории русского портрета, русским некрополям в России и в Париже). Основным трудом его стало двухтомное исследование «Император Александр I», в котором автор ставил задачей выявить на основе источников характер и деятельность Александра Павловича «не только как государя и повелителя земли русской, но и как человека».

В 1915 г. решением совета профессоров Московского университета Николаю Михайловичу была единогласно присвоена степень доктора русской истории «honoris causa», причем в постановлении специально отмечалось, что в его капитальных исследованиях «приведены ценные архивные документы, не появлявшиеся до сих пор в печати и составляющие новый исторический материал, отражающий совершенно до того не исследованные моменты Александровской эпохи».

Принимал активное участие в съездах историков, археологов и архивистов.

Несмотря на то что великий князь был отнюдь не единственным, кто допускался в государственные архивохранилища, ему благодаря особой целеустремленности и скрупулезности часто удавалось обнаруживать документы, которые считались давно утраченными. Так было, например, с богатейшим собранием писем Александра I к сестре Екатерине Павловне. Кроме того, Николай Михайлович широко использовал частные и семейные архивы высокопоставленных чиновников и близких ко двору вельмож. По оценке академика Российской академии образования С. О. Шмидта, «Николай Михайлович был историком по призванию, более того, историком-архивистом, историком-археографом... Монархист по убеждениям, он верил в то, что «личность самодержца играет выдающуюся роль в нашей жизни на Руси», а приближенные к власти «новые люди» могут способствовать обновлению — даже «полному» — высших государственных учреждений и всей системы государственного управления»(300).

Последней его работой стало исследование о реформах М. М. Сперанского, которое он писал в тюрьме. Мы знаем о нем только по письму Николая Михайловича заведующему научной секцией Наркомата по просвещению РСФСР и руководителю отечественных архивов Д. Б. Рязанову от 6 января 1919 г.: «Седьмой месяц пошел моего заточения в качестве заложника в доме предварительного заключения. Я не жаловался на свою судьбу и выдерживал молча испытания... За эти долгие месяцы я упорно занимаюсь историческими изысканиями и готовлю большую работу о Сперанском, несмотря на все тяжелые условия и большой недостаток материалов. Убедительно прошу всех войти в мое грустное положение и вернуть мне свободу. Я до того нравственно и физически устал, что организм требует отдыха хотя бы на три месяца»(301).

Решение пришло быстро. По постановлению Петроградской ЧК от 24 января 1919 г. великие князья Николай Михайлович, Георгий Михайлович, Павел Александрович и Дмитрий Константинович были расстреляны во дворе Петропавловской крепости.

Как указывается в предисловии к 19–му выпуску серии научных трудов «Книга в России» (1991), это издание — «запоздалая дань памяти выдающемуся ученому». Здесь, в частности, опубликованы послужной список великого князя, каталог выставки «Научные труды великого князя Николая Михайловича» и обзор «Августейший историк»(302).

С нашей точки зрения, особое место Николая Михайловича (Романова) в развитии науки об архивах определяется двумя обстоятельствами.

Во-первых, он был единственным, кто мог и пытался объединить все направления архивной деятельности — и государственное, и общественное, и частное — единой задачей собирания источников для написания научной истории Отечества. Иначе говоря, стремление Калачова придать архивному делу общественный характер он старался соединить на научной основе с проектом Самоквасова по установлению централизованного управления архивами со стороны государства. Объединяющим началом выступало здесь обеспечение на законодательной основе дела охраны памятников истории России и максимальное облегчение доступа в государственные, общественные (формируемые ГУАК) и частные архивы широкого круга исследователей. Характерна его позиция по отношению к реформированию архивного дела в России.

В нашей монографии «История Отечества и архивы» (М., 1994) мы привели свидетельство академика С. Ф. Платонова, который в докладной записке об организации Центрального архивного управления утверждал, что «новым духом» реформ реально и ощутимо повеяло именно в 1911 г., когда на годичном собрании Русского исторического общества, возглавлявшегося Николаем Михайловичем, император [Николай II] поручил Историческому обществу разработать вопрос о положении архивного дела в России и способах его улучшения(303).

В процессе подготовки настоящего исследования был выявлен ряд новых документов, доказывающих, что Николай Михайлович предпринимал реальные шаги к сплочению всех патриотических сил России вокруг задачи приблизить наступление лучших времен для архивного дела. Так, 29 октября 1911 г. правительство в лице министра внутренних дел представило в Государственную Думу законопроект «О мерах к охранению памятников древности» и «Положение об охране древностей» со специальным приложением «О губернских ученых архивных комиссиях», которые ввиду их значимости требуют отдельного рассмотрения. Отметим только, что на заседании комиссии Государственной Думы для обсуждения законопроекта об охране древностей от 16 мая 1912 г. все меры, предложенные правительством, были одобрены. К сожалению, эти документы выпали из поля зрения отечественных историков архивного дела, хотя, несомненно, они представляют собой важную веху в развитии науки об архивах и соответственно в попытке разработки политики государства в области архивного строительства на научной основе.

По существу, Николай Михайлович (Романов) волею судеб стал переходной фигурой, объединившей две эпохи: предреволюционную, вместе с которой окончился период традиционного архивоведения, и постреволюционную, ознаменованную рождением классического архивоведения.

В этой связи особый интерес представляет Первый съезд представителей губернских ученых архивных комиссий 6–8 мая 1914 г., в работе которого вместе с председателем Российского исторического общества великим князем Николаем Михайловичем приняли участие действительные члены общества. Среди них отметим князя Николая Владимировича Голицына, Владимира Сергеевича Иконникова, Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского, Николая Петровича Лихачева, Сергея Федоровича Платонова, Сергея Васильевича Рождественского и других ученых. Все они, за исключением арестованного и вскоре после революции расстрелянного Н. М. Романова, а также B. C. Иконникова, работавшего в Киеве, впоследствии стали активными участниками Союза Российских архивных деятелей.

Материалы съезда в отечественной историко-архивоведческой литературе до настоящего времени не изучены. Мы выносим их для специального анализа, поскольку работа съезда и его решения в рамках нашего исследования представляют исключительную важность.

Завершение периода традиционного архивоведения и попытки изменить государственную политику в области архивного дела на научной основе

Как уже отмечалось, 29 октября 1911 г. Министерство внутренних дел направило на рассмотрение Государственной Думы представление № 27281 и законопроект «О мерах к охранению памятников древности», а также проект Положения об охране древностей с приложением к нему особого разъяснения «О губернских ученых архивных комиссиях».

Напомним, что архивы того времени относились к области изучения археологии, которая рассматривалась как комплексная историческая наука о древностях в самом широком смысле этого слова. В исследуемых нами документах архивы и архивное дело оговариваются особо. Так, глава первая «Положения общие» проекта «Положения об охране древностей» гласит:

«Древностями, подлежащими охране, почитаются все те памятники зодчества, ваяния, живописи и иного искусства, равно как первобытной древности, а также акты и рукописи, которые на основании сего положения признаны имеющими значение источников познания и любви к отечественной истории» (выделено нами. — Т. X.)(304).

Смысл законодательной инициативы правительства определялся следующими словами: «...Представляется настоятельно необходимым образовать в г. С.-Петербурге центральный охраняющий орган, который, состоя из представителей заинтересованных ведомств и ученых специалистов, объединил бы деятельность местных охраняющих учреждений, являлся бы для них органом общего руководства и надзора и вместе с тем наблюдал бы за повсеместным исполнением закона об охране древностей»(305).

Предлагая назвать соответствующий орган Комитетом по охране древностей при Министерстве внутренних дел, проект предусматривал следующие предметы его ведения:

1) объединить дело охраны древностей на всем пространстве империи, в частности объединить деятельность местных органов;

2) распределить между ними денежные пособия для развития их охраняющей деятельности;

3) учесть отдельные ведомственные интересы;

4) образовать орган охраняющей власти;

5) наблюдать за точным исполнением закона об охране древностей на всем пространстве империи(306).

В качестве самой неотложной меры признавалось необходимым оформить в законодательном порядке правило, в соответствии с которым всякое предложение правительства от какого бы ведомства [оно] ни исходило, в той части, в какой относится к задачам Комитета по охране древностей, получало дальнейшее движение не иначе, как по предварительном рассмотрении в комитете. Следующим правилом устанавливается, что комитету «принадлежит разрешение разномыслии, возникающих по охране древностей между учреждениями и лицами, ему подведомственными, и теми лицами и учреждениями различных ведомств, в ближайшем заведовании или управлении коих означенные древности находятся»(307).

Затем следовал очень важный, в контексте нашего исследования, пункт: «Министр внутренних дел полагал бы необходимым... в изменение и дополнение существующих узаконений определить особые правила по вопросу об охранении рукописей, актов (выделено нами. — Т. X.), а равно памятников живописи, ваяния и иного искусства, принадлежащих к собраниям разных правительственных мест, музеев, хранилищ и библиотек всех ведомств и учреждений». Поэтому министр посчитал необходимым объявить все предметы, относящиеся к собраниям правительственных мест, музеев, хранилищ и библиотек всех без исключения ведомств и правительственных учреждений, подлежащими охране, даже если эти предметы и не были в отдельности внесены в охраняемые Комитетом по охране древностей списки подлежащих охране древних памятников(308).

И далее: «Что же касается, в частности, дела сохранения документов, принадлежащих к архивам разных правительственных учреждений (выделено нами. — Т. X.), то надлежит принять во внимание, что для этих целей существуют уже на местах губернские ученые архивные комиссии... по крайней мере, постольку, поскольку названные комиссии пользуются своим правом в законом указанных случаях высказываться по вопросу об уничтожении старых архивных дел.

Что же касается охранения архивов центральных установлений (выделено нами. — Т. X.), то в сем вопросе приходится считаться с разнородностью существующих по данному предмету в разных ведомствах особых правил. Посему, определяя, что в решении вопроса об уничтожении старых дел, принадлежащих к архивам центральных правительственных установлений, должны непременно участвовать представители Императорской Академии наук и Императорской Археологической комиссии, а также лицо, назначаемое к тому Комитетом по охране древностей, министр внутренних дел признает необходимым установить, что самый порядок уничтожения сих дел определяется соответствующими законоположениями и изданными на сей предмет особыми правилами»(309).

С нашей точки зрения, в этих разделах содержится весьма интересная модель взаимоотношений центрального правительственного органа по охране исторических ценностей с действующими ведомствами и учреждениями. Это касается достижения компромисса с целью сохранить текущие архивы в интересах исторической науки. Еще более этот аспект проявляется относительно коллекций и архивов, которые находятся в частной собственности. В правительственном документе указывается:

«Особые трудности представляет вопрос о том, как следовало бы построить отношение государства и вообще начала государственной охраны древностей к тем памятникам старины, которые находятся в частной собственности.

С одной стороны, несомненно, что если предоставить эту группу памятников в полную волю их собственников и объявить начало государственной охраны некомпетентным, раз памятник находится в частной собственности, то последствием этого, как уже достаточно показал опыт, явится, во-первых, гибель многих памятников и, и во-вторых, значительное их поступление в торговый оборот, при котором массами они будут вывозиться из страны, что едва ли может соответствовать интересам русского просвещения и культуры.

С другой же стороны, было бы нецелесообразно... на первых порах, пока в обществе еще не заложено сознание в действительной необходимости возможно более широкой охраны древностей, рисковать принятием каких-либо интенсивных мер по охране древностей, находящихся в частной собственности (речь идет, по-видимому, о возможном целенаправленном укрывательстве владельцами своих частных коллекций и архивов от общественности и государства. — Т. X.).

В этих видах министр внутренних дел полагал бы достаточным, во-первых, предоставить правительству право на преимущественную покупку древностей, находящихся в частной собственности, когда таковые продаются, во-вторых, установить некоторые ограничительные правила, касающиеся вывоза означенных древностей за границу»(310).

Далее в проекте излагается система наказаний: за незаконное изъятие предметов из собраний правительственных мест, музеев, хранилищ и т. п. виновный может быть подвергнут тюремному заключению от двух до восьми месяцев; за вывоз за границу без надлежащего на то разрешения предусматривается тюремное заключение от двух до четырех месяцев или денежный штраф в размере двойной стоимости вывезенных древностей.

В особый раздел в проекте выделен предмет ведения ГУАК. Правда, оговаривается, что точное указание перечня их обязанностей в законе явилось бы лишь закреплением уже существующего порядка... Новым является только обязательность согласия надлежащей архивной комиссии на уничтожение архивных дел, каковое правило устанавливается в целях обеспечения надлежащей сохранности тех замечательных исторических документов, которые могут оказаться в составе местных архивов(311).

10 декабря 1911 г. Государственная Дума приняла постановление, в соответствии с которым правительственный законопроект был передан для рассмотрения в думскую комиссию во главе с Е. П. Ковалевским, которая заседала 9, 19 апреля и 3 мая 1912 г. в присутствии представителей ведомств: члена совета министра внутренних дел Гурлянда, начальника Библиотеки и Архива Святейшего Синода Здравомыслова (одного из активнейших участников разработки закона о реорганизации архивного дела в 1917–1918 гг. — Т. X.) и юрисконсультов Министерства юстиции Широкова и Краузе(312).

Комиссия в основном приняла законопроект, но с важной оговоркой: «Что касается древних памятников, составляющих частную собственность, то законопроект МВД... является, по мнению комиссии, весьма ощутительным стеснением права частной собственности, нарушением частных интересов и очень спорным с принципиальной точки зрения. Практически же, как показывает опыт применения иностранных законодательств... все меры такого рода могут свестись лишь к наблюдению за коллекционерами и, вообще, за покупкой и продажей древностей. При таких условиях скорее всего могут пострадать случайные любители и некрупные продавцы, а скупщики, комиссионеры и, вообще, более значительные продавцы, несомненно, найдут способы и средства обойти столь несовершенные меры охраны и вывезти за границу ценные собрания... В силу означенного все составляющие частную собственность древности изъемлются из действия настоящего законопроекта, а вывоз предметов древности за границу не карается законом и почитается свободным от всяких запретов»(313).

Были изменены и название органа по охране древностей и его состав. Дума в заключении бюджетной комиссии от 30 мая 1912 г. именует его Центральным комитетом, а постановление по законопроекту рекомендует придать ему характер немногочисленной коллегии, состоящей из представителей науки и искусства, а не представителей ведомственных интересов(314).

Таким образом, радикальный проект создания по инициативе правительства и при прямой поддержке Императорского Двора межведомственного (более того, надведомственного) Комитета для охраны древностей, а также для объединения, направления, руководства и надзора за деятельностью всех учреждений и лиц, «призванной к таковой охране», был выхолощен в Думе, а затем постепенно сведен на нет из-за надвигавшихся бурных событий Первой мировой войны и последующих революционных потрясений. Тем не менее, на наш взгляд, значение законопроекта 1911–1912 гг. состоит в том, что он, в частности, обозначил первый шаг на пути к созданию в условиях различных видов собственности единой Государственной архивной службы с широчайшими полномочиями. В нем максимально учитывались как идеи, содержавшиеся в проекте архивной реформы Калачова, так и основные концептуальные положения аналогичного проекта Самоквасова.

Отсутствие анализа подобного рода документов привело затем к созданию мифа об «эпохальном» значении Декрета от 1 июня 1918 г. и последующих декретов и постановлений Советской власти, в соответствии с которыми был якобы впервые разработан принцип централизации архивного дела на основе Единого государственного архивного фонда, вводились меры по защите архивов как национального достояния в центре и на местах и т. д. Анализ материалов самого представительного форума членов ГУАК, состоявшегося в мае 1914 г., опровергает эту мифологему. Он был созван по инициативе Русского исторического общества. Председатель общества великий князь Николай Михайлович в первый день работы съезда огласил поздравительную телеграмму императора Николая П. Во вступительном слове он сообщил делегатам, что император Николай II проявил большой личный интерес к работе съезда, в связи с чем, сказал Николай Михайлович, «я считаю своим долгом о всех занятиях, которые будут происходить здесь, подробно Ему доложить»(315). Тем самым статус съезда был поднят на высший государственный уровень.

В повестку дня были включены жизненно важные вопросы, касающиеся деятельности ГУАК:

— порядок производства осмотров местных архивов. Условия, которым должны удовлетворять архивные помещения и управления архивами;

— полномочия ГУАК. Уничтожение старых дел. Отбор дел. Ревизия архивов;

— материальное положение архивных комиссий. Должностные лица при комиссиях;

— устройство центральных (в губернских городах) исторических архивов;

— объединение деятельности ученых архивных комиссий.

В задачи данного исследования не входит детальный анализ работы съезда. Но без его оценки нельзя определить переходный характер того этапа, на который вышли архивное дело и наука об архивах в самый канун революционных потрясений.

Верховная власть чуть ли не впервые в русской истории, если не считать эпоху Петра I, обратилась лицом к проблемам архивов, посчитав их делом государственной важности. Но если Петр расколол Россию, а вместе с ней и архивы на две противоположные культурные традиции, уделив главное внимание государевым и приказным архивам, а стихийно создающиеся «народные», локальные архивы оставив за пределами своеобразной архивной «табели о рангах», то теперь предпринималась попытка выработать целостный научный подход к оценке государственной важности всей системы архивов в стране. Вот выдержки из выступления председателя старейшей в России Тверской ГУАК (создана еще при Н. В. Калачове) И. А. Иванова: «Та нравственная поддержка и та значительная материальная помощь, какую... Русское историческое общество оказало ученым архивным комиссиям, явились светлым, радостным, все оживляющим майским лучом (съезд проходил 6–8 мая 1914 г. — Т. X.) в тусклой, исполненной стеснений и разного рода невзгод жизни... [деятелей], занятых по преимуществу отысканием архивных материалов, их сбережением, первичной их обработкой и обращением в таком или даже в совершенно сыром виде в общедоступный научный обиход... Осуществившееся ныне пожелание общества вступить в непосредственное живое общение с комиссиями и щедрая денежная помощь, в десять раз превысившая годичное пособие, отпускаемое им по бюджету... окрыляет всех нас надеждой и даже уверенностью в том... что архивное нестроение на Руси прекратится... что важное государственное архивное дело (выделено нами. — Т. X.) будет выведено на прямую дорогу и поставлено на прочных незыблемых основаниях»(316).

Второй аспект работы съезда заключается в том, что впервые на таком высоком уровне произошла консолидация позиций ученых-историков и архивистов. Об этом специально говорил в первый же рабочий день форума Сергей Федорович Платонов: «Я хотел бы, как общий историк России, сказать, что местные материалы, и чем дальше, тем больше, получают в общенаучном обороте все большую и большую важность. Мы, историки, знаем, что среди запасов, которые нам дает архивный фонд центральных архивных организаций, нам нельзя бывает спуститься на надлежащую глубину изучения народной жизни. Надо идти на места и там искать материалы для того, чтобы понять, как должно, явления местной социальной или даже государственной жизни... Я хочу сказать, что местные документы, какими бы они на первый взгляд ни казались мелкими и ничтожными, составляют первостепенную научную важность в глазах историка. Они представляются такой же драгоценностью русского государства и общества, как и фонды центральных архивов... Я хотел бы, чтобы это сознание сопровождало наш съезд от начала и до конца»(317).

Отметим, что в словах С. Ф. Платонова намечен путь к повороту исторической науки лицом к «маленькому человеку», к бытовой истории повседневности, которую невозможно создать без опоры на локальные, местные архивы. Именно в этом заключался важный смысл идеи объединения всех архивов, включая центральные, губернские и ведомственные, в единую систему, которая была озвучена на съезде в процессе обсуждения пунктов повестки дня, озаглавленных «Полномочия ГУАК» и «Объединение деятельности ученых архивных комиссий».

Третий аспект работы съезда можно определить как выработку научного отношения к проблеме уничтожения старых дел.

Профессор-юрист, историк права, действительный член Русского исторического общества Александр Никитич Филиппов в своем выступлении на съезде сказал, повторив, по существу, точку зрения Н. В. Калачова: «Говоря откровенно и по совести, меня этот термин — уничтожение старых дел — просто коробит. Его существование в культурном государстве невозможно... Если дела девать некуда... то разошлите их по разным учреждениям. С точки зрения научной — неважных дел нет, они все одинаково важны. Я приведу пример: среди тех дел, которые подлежали уничтожению, был предложен вопрос, подлежит ли уничтожению дело о рубле, о котором рассуждало одно из высших учреждений в империи. Я нашел, что это дело чрезвычайно важное, необыкновенно хорошо характеризующее финансовые отношения, все устройство финансового управления, если высшее учреждение империи, которое должно заниматься общими государственными делами, находит возможным и обязано даже заниматься обсуждением вопроса о том, что делать с рублем, дать этот рубль или не дать»(318).

С нашей точки зрения, в этих словах заключается важная мысль о возможности и необходимости концентрации архивных материалов в хранилищах разного уровня при наличии их централизованного учета в интересах научного использования.

Один из первых исследователей истории ГУАК Ю. Гессен почти сразу обратил внимание на преемственность этой идеи с концепцией, положенной еще Калачовым в основу своего проекта создания архивной комиссии: местные архивы хранят у себя лишь бумаги справочного характера, прочие документы поступают в центральные архивы низшего разряда, где происходит разбор бумаг и где они остаются временно, до перехода их в центральные архивы высшего разряда, на вечное хранение. Разбором справочных дел занимаются комиссии из опытных чиновников данного местного учреждения, в центральных же архивах разбор документов возлагается на комиссию, состоящую наряду с чиновниками также из «местных знатоков и любителей старины». Ни один документ не может быть уничтожен без рассмотрения по крайней мере двумя членами Главной архивной комиссии в Петербурге, состоящей по назначению правительства из лиц, знающих архивное дело(319). Здесь же Гессен приводит полный текст «Проекта Положения об описании и хранении губернских древностей», выработанный Калачовым. Как мы уже отмечали, эта идея не была осуществлена в полной мере. По словам академика АН К. С. Веселовского, который составлял отзыв на его проект, академия признала предположения Калачова весьма полезными и заслуживающими уважения с точки зрения научных интересов, но не сочла себя вправе предоставить заключение об их осуществлении, так как вопрос зависит единственно от соображений правительственных(320).

К сожалению, работа съезда 1914 г. в целом осталась вне поля зрения Гессена. Между тем здесь многие идеи Калачова явно обретали вторую жизнь, поскольку участники форума — Академия наук, власть и архивисты — нашли общий язык.

В конечном итоге по результатам обсуждений и представлению комиссии съезд принял следующее постановление.

«К вопросу об уничтожении старых дел

Съезд находит необходимым пересмотреть инструкцию 1886 года и последующие циркуляры министерств 1909, 1910 и других годов. При этом съезд признает, что правительственные и сословные учреждения не должны уничтожать дел до пересмотра их описей, а в случае надобности и самих дел учеными архивными комиссиями. Желательно, чтобы центральные органы правительства рекомендовали местным административным учреждениям упомянутое выш